— Тесно!
— А в двух норах стало быть?..
— Просторно… не все межени изведали, — сказал, не совравши, Горын.
— В третью, значится, не хаживайте — не ваше! — запретила Влада, как будто сама была их ведуньей. Горын гневно тряхнул огненной гривой.
— Вот ты заелася, аки брате мой: "Се мое, а то мое же"! Норы намо запрѣчь, а почто оседлым Монастырь, кой нам обещала, отдесть? Где добычу намо замати, коль не у люцев?
Влада не сразу смекнула о чём он, но догадалась: Горын жаловался на язычников, вставших лагерем между ними и Монастырём. Почему-то в голове Горына сложилось, что это она позвала людей вместе с Навью громить христиан. Может быть из-за белых шатров или стягов, тоже отмеченных рунами. В мёртвых снегах Междумирья она обещала его брату Горыне большую часть добычи из всех.
Теперь же Влада не знала, на беду иль в помощь пришла Редлая Кметь; чем она их будет кормить, чем занимать без набегов. Пока логовища с запасами не початы — время на раздумья есть.
— Не моё воинство под Монастырём. Волки с люцами — не товарищи.
Сказанное впечатлило Горына намного сильнее, чем недавнишнее запреты и увещевания. Простецкая доброта облезла с краснобородого лика. Вожак Редлой Кмети был совсем не дураком. Не бывает у дураков ведуна в братьях.
— Коль так, Горынычи палицами да топорами потрудятся, — сказал Горын, загремев, будто колокол по ступеням. — Никто промеж Редлой Кмети и добычей не встане! — тут он зыркнул глазами и сам себе рассмеялся. — Окромя тя, Бела Шкира. "Ныё лес, на древесах ныё обережные руны, ныё Уклад", — тако Горыня мне прорекал, да я не послухался, хуч мы одве головы с единого тела. Коли една глава куснёт недозволеноѥ — худо всем горынычам буде.
Он подня́л булаву и раскрутил над макушкой, и все кметы поворотили к логовищу. Но, отойдя ненамного, Горын повернулся и весело свистнул.
— Слышь, Бела Шкира! Сынка твово, Яра, на юге видал, капьно со стаею. К перевалу у Сыты рвутся. Дикай он, сыне твой, точь-в-точь одержимый, — с такими словами Горын ушёл в лес. А Владу же будто к месту прибило.
Почему на юг? Она же велела идти через срединный перевал на востоке. Только этот путь знала её славный Предок и не было дела важнее, чем порученное Яру дело. Если не вернётся Зима, столь матёрые звери как Горыня, Незрячий и Кова попросту разорвут её вместе с мужем и племенем.
*************
Чёрные крылья захлопали, Дарья рванулась вперёд и пронзила низкую хмарь в теле вороны. Над виднокраем пылало чёрное солнце — точно такое же, как во время затмения. Ворона летела за сказочной голубой птицей, раскинувшей крылья во весь горизонт, от края до края, — взмахнёт один раз и парит далеко. Ворона же часто взмахивает, но летит коротко. Дарья повернула голову набок и птичьим глазом глянула вниз. Под ней тянулась снежная гладь и только у самого горизонта горело жаркое зарево — там, где огненная река влекла кровавое русло. И ворона, и пава летели прямиком в пекло. Дарья стремилась догнать южную птицу, из сил выбивалась, но не хватало ей мощи тягаться. Вот снежное поле пересекли ещё две реки. Первая — сонливая и широкая, от многих истоков питаемая, лениво текла в берегах. Вторая — дикая, бурная; белыми волнами клокочет и пенится, как молоко.
Большая птица даже не поглядела на первые реки и влетела в огонь последней реки. Крылья вспыхнули, пава рухнула, как сияющая голубая звезда, и даже не вскрикнула. Ужас охватил сердце вороны. Но не пролететь над огнём — не вырваться из Междумирья.
Отчаянно каркая, она нырнула сначала в широкую реку. Ледяная вода сомкнулась над птичьим телом, из бездонной глуби она едва вырвалась. Перья намокли, так что крыльями не взмахнуть, но, поднатужившись, полетела. Вторая река — совсем близко от первой, тут уж жаром парит. Дарья нырнула в пенные белые воды и в клюв затекло молоко. "Откуда оно тут?" — только и успела подумать ворона. Но молоко пахло кровью, и она тотчас взмыла вверх.
С трудом вскидывая усталые, мокрые крылья, Дарья наконец подлетела к последней реке. От покрытого перьями тела повалил пар. Глаза обожгло и крылья затлели. Она вспыхнула, как берёзовая головешка, и от адской боли проснулась.
Над головой ночь — холодная и сырая. К звёздному небу летел близкий вой хищников. Над тёмными ночными травами шептался ветер. Баюн с сипом дышал с ней бок о бок. Где он был? Дарья засыпала одна, в стороне от подземников. Баюн весь день проохотился где-то в лесу, теперь же прислонился к ней горячим боком и, кажется, умирал.
— Баюнушка… — сказала Дарья с навернувшимися слезами. Поднырнула рукой под грудь волка, и пальцы осклизли от гноя. Рана от клинка Пастыря воспалилась. Баюн неуютно заёрзал, коротко щёлкнул зубами, но не укусил, а лишь грузно поднялся.