— Идти, наверное, недалеко, до солнышка ещё доберёмся, — сказала Дашутка, стараясь его успокоить. Да и сама вслух раздумывала, что деревня у Тишки не должна быть дальше, чем в дне пути, раз они с отцом пришли засветло. Тишка всматривался в каждую тень и вздрагивал от уханья сов — сам, как будто зайчонок.
— А братиков у тебя сколько? — сказала Дарья, заговаривая Тишкины страхи.
— Трое… братиков.
— Заботятся о тебе, любят?
— Петька со мной играет. Мы ляпы придумали, только это не ляпы, а палкой… ну, палкой надо осалить и потом уж бежать…
— Интересная игра, хорошая. И сестрёнки у тебя есть, заботятся?
— Дразнятся только. Они уж большие.
— И сколько их?
— Двое.
— Значит, шестеро деток у вас. Ох, большая семья, — сказала Дарья и на душе засвербело — вспомнила и отца, и Егора, и няню, но больше всех — Женечку. Вот бы ещё хоть разок сердцу близких увидеть, Женю нагнать по дороге и познакомить её с новой волчьей семьёй.
Дарья выбрала из вязанной шапочки Тишки сухие иголки. Хорошая шапочка, из синтетической пряжи — наверное, мать связала, для младшенького.
— А у меня только одна сестричка, зато лучше всех на земле — Женечка. У неё волосы солнечные, глаза голубые, как реченька, и душа ангельская. Я за ней по дороге приглядываю, чтобы лихие люди её не обидели. Даст Бог, мы с ней снова встретимся. Как же сильно она обрадуется! Крепко-крепко обнимемся! Ведь не знает пока, что…
Дарья прикусила язык. Не надо бы Тишке много знать про неё, не то ещё всё расскажет.
За спиной Дашутки послышался шорох. Не успела она голову повернуть, мимо как смертная тень промчалась чёрная шкура и обдала её запахом сырой земли и крови. Ладонь Тишки вырвало из руки. Баюн пронёсся с надсадно визжащей добычей вперёд, нагнулся к траве и громко хрустнул. Вздох застрял в глотке. В ушах Дарьи стучала резко наступившая тишина. На неё будто вылили лохань ледяной воды.
— Баюн, ты что? — сказала она одними губами. — Ты что наделал!
Волк прижал уши к загривку и сочно лакомился в траве. В голове поплыло, Дарья как на чужих ногах поплелась к нему и со всей силы ударила по жёсткому волчьему заду. Баюн вскинул голову, оскалил кровавую пасть, но только сверкнул серебряными глазами и не укусил. Дарья вцепилась ему в волчий хвост и потянула. Но оттащить звериного брата — всё равно что гору сдвинуть.
Только слабую, беззащитную жертву Баюн мог добыть. Случись в лесу кто другой, Баюн сожрал бы его. Лишь только подумав об этом, Дарья вспомнила про себя и отпустила нервно задёргавшийся волчий хвост. Ноги её подкосились, она бессильно осела в сырую траву и заплакала. Больно! Как же больно в груди! Хуже лезвия Палача терзают её стыд и ужас: пытаясь сотворить доброе дело, она сделала только хуже. Не было у неё выбора как у ребёнка, заведённого отцом в глухой лес.
Дарья вскинула голову к небу. За низкой дымкой трепетали холодные огоньки звёзд.
— Это твоё чудо, Господи? — сказала она надсаженным горлом. — Не хочу я больше Твоих чудес… — сдержала она стон за зубами. — Не хочу, не заставишь! Не болит — слышишь? Не страшно! Не больно мне, не страдаю! Мне больше не больно! — дёрнула она платье за ворот и подставила небу горло с темнеющей полосой.
Баюн приподнял морду, словно был её единственный слушатель. Он ведь мог не дожить до рассвета. Не бежать бы ему с Чёрной Стаей, хотя утром Пастырь погонит нещадно. Вот в чём заключалась и смерть, и рождение: когда отходит одно, на его прахе расцветает другое. Вот в чём истинные чудеса. И это чудо тоже надо принять?
— Нет, не от наших рук зло, а по воле Твоей совершается, Господи, — поднялась с травы Дарья. Сердце перестало болеть, плачь и страх прекратили душить. Лишь в висках колотилось и стискивало затылок. — Ты не одного Тишку сгубил — нет, Ты очень многих, многих детей обрёк, изничтожил. Потому что так правильно, Господи? Какая же страшная пытка — свидетельствовать Твои чудеса и жить среди них. Душа моя, как под ножом Палача, кто не в норах, не на земле, а на небе; кто очи мои и сердце моё ужасами напитал в сотворённом по его разумению доме, чтобы не испытать — нет: замучить и сокрушить, чтобы властвовать над раздавленным. Хватит, не хочу больше мучиться, не хочу больше страданий и страха! Больше Тебя не порадую! Не такой Ты, как молятся здесь на земле… Чёрный Бог.
Плечи Дарьи поникли, звёзды померкли в глазах. Баюн с сытым шорохом отошел. В траве осталась груда тёмных ошмётков. С сестрой они охотились вместе и ей тоже полагалась добыча. Дарья лишь глянула и горько закрыла руками лицо.