Выбрать главу

— Сергей, это что? — тихо спросил Егор.

Озверелый взгляд перетёк на него, и тогда вместо злобы он заметил в нём дикий ужас, какого не помнил со дня смерти Веры. Лохматая тень на видео схватила женщину за волосы, запрокинула голову и приставила к горлу нож.

«Слышал меня, падла?!» — проорал некто в камеру, чьего лица было не разглядеть из-за обрезанного сверху кадра. Дальнейшие его слова тонули в белом шуме испорченной записи. — «К бдыну, один!» — прорвалось сквозь шипение. — «…притаранишь — или я твоей кукле башку отрежу!..»

У Егора содрогнулась душа. Он видел Женьку — избитую, окровавленную и истерзанную. Она никак не откликалась на вопли мучителя. Запись оборвалась. На чёрном фоне выступили белые слова: «К бдыну».

Замерла тишина. За оконной решёткой покоев хлестал зимний дождь. Егор и Сергей смотрели на погасший проигрыватель: слов не было, слова задохнулись — под болью, под сердцем, под чёрно-белым кошмаром. Видео снова и снова прокручивалось в ошпаренной памяти. Егор застал лишь последние угрозы от похитителя, но и этого хватило, чтобы после минутного оцепенения его захлестнул гнев. Хотелось бежать, собирать ратников, спасать Женьку и казнить изверга, кто мучил её!

Сергей же видел каждую минуту записи, как отражение прошлых грехов. Он наклонил голову над столом и сцепил кулаки. Воздух вокруг будто бы загустел. В комнате почернело. Егор видел сейчас не Настоятеля, а чудовище, какого ещё не знал Монастырь.

Но вот кулаки разжались в две большие ладони. Сергей тяжело поднялся, и Егор невольно попятился.

— Я машину возьму. Моя ещё стоит в автокорпусе.

Егор тут же опомнился.

— Погоди-ка, Сергей! Ведь это ловушка! Если она… — он запнулся: горло сдавило так, что хотелось завыть. — Если Женька у Нави — нельзя сгоряча. Давай подготовимся, людей соберём, облаву устроим. Вытащим как-нибудь, но себя в жертву-то им не отдавай.

Сергей с искорёженным болью лицом отвернулся и побрёл к выходу. Егор подскочил и схватил его за рукав пальто. В лютых глазах Волка мелькнула жажда убийства, но тут же погасла.

— И себя погубишь, и её не спасёшь! — Не отступался Егор. — Не думай к Нави соваться. Соберём отряд, поедем на лошадях и машинах. Трифона оставим главным в Монастыре. Ты ведь не один — с тобой все христиане.

— Все? И кто они? — кивнул Сергей в сторону двери. — Не в том беда, что они злы и испуганы, и меня кличут Волком — пусть так, это правда. Звериную половину свою я никак из шкуры не выкину. А в том беда, что мне надо было не к людям, не в Монастырь, а самому в скиту жить. Власть же… власть тебе, Егор, человеком житья не даст. Каждый Настоятель в Обители был — хоть немного зверь. Не смог я, как простой человек, свою душу спасти… А теперь христиане мне и как Волку не доверяют. Не верят в меня, — вот что главное. Кого с собой взять? Ополченцев? Сотников да десятников? Даже Волкодавы мне в спину стреляли. Иных воинов хороших, кто на Навь охотиться может, нет. Но даже будь они здесь, на Навь я пошёл бы один. Если и выручу Женьку, то только один.

— Ты им и нужен, а потом за нашу крепость возьмутся! — не отпускал Егор. — Подожди хоть немного, Сергей, что-то надо придумать: Чёрное Солнце собьём, заставим ведунью послушаться — ещё ничего не потеряно, пока Обитель стоит!

— Хотела бы она торговаться — своё лицо показала. А если бы мы могли сбить Чёрное Солнце, то не отступили из леса. И язычники не побежали за Кривду спасаться. Навь воет по душу Монастыря.

— Тогда оставайся! — вдруг воскликнул Егор. — Я поеду, Сергей! Я что-нибудь сделаю, договорюсь. В этот раз всё получится. Не казначей ли я?! Пусть воюем, но я сторгуюсь!

— Нет, слишком много погибло. Навь не простит, и только завидит другого — тебя и Женьку убьют.

— А хоть бы и так! — со слезами крикнул Егор, и Сергей осёкся. — Да кто мы христианам? Какой с нас, с меня, с Женьки толк? Ты же знаешь, будь она здесь, разве так же бы не поступила, не сказала, как я, слово в слово? Навь тебя выманить хочет, не езди. Не смей дать себя убить! Я поеду — не так уж и нужен. И Женька… Женька тоже сейчас не нужна.

Сергей притянул Егора к себе и крепко обнял. Он не противился, хоть дрожал в его руках и всхлипывал через зубы.

— Она жива, Егор. Мы вытерпим и боль, и бесчестье. Мы победим даже смерть, мы воскреснем. А вы молодые, вы должны жить… Я считал христиан «избранными Богом», а свой промысел — промыслом Божьим. Я берег Монастырь превыше семьи. Войну готовил язычникам, но свои же желания мешал с благодатью. Я-то думал, Господь является в мыслях и замыслах, а Он приходит в делах. Пора выйти из Храма, отлучить грешника от праведников. Я еду к дочери, Егор, — вот где нужен. Есть и рай на земле — семья наша; семью мы и строим со всеми архангелами, мучениками, исповедниками, святыми и Богом. Для того мы и изгнаны, чтобы понять: не будет семьи — не будет смирения, жертвы. И врата райские перед нами не раскроются никогда. Кто их отворит?.. Если отец в семье — Бог, значит обязан любить.