*************
Странноприимный дом был взят под охрану дружинниками Берегини. Большое двухэтажное здание на два крыла вытянулось по левую и правую сторону от Преображенских ворот. Здесь и остановилось посольство из Поднебесья. Христиане же старались теперь без дела в Гостиничный Двор не заходить. Только Фотиния, выбранная Настоятелем из всех трудниц, свободно входила и выходила из корпусов. Чаровницы не разбирались, где взять воду, как лучше устроить стол и постель для владычицы. День выдался хлопотный. Не успели убрать после трапезы, которая и началась, и кончилась не по уставу, как навалило новой работы. Но послушание несут со смирением, и Фотиния с Иисусовой молитвой на губах перетаскивала тазы, выдавала бельё и показывала язычницам, где взять полотенца, где стоят вёдра и хранятся светильники и куда лучше поклажу поставить. Странноприимный дом всегда сверкал чистотой и был примером аккуратности для гостей и паломников.
Язычницы носили венцы и очелья с драгоценными камнями и жемчугом, платья шёлковые или парчовые с узорными поясами, украшенными птицами, рыбицами или солнцами. На многих звенела пришитая чешуя, золотая или серебряная, или с медным отливом, так что и залюбуешься, и испугаешься.
Но за заботами Фотиния хотя бы не думала об Илье и не злилась на младшую дочь Настоятеля, расстроившую её счастье. Этой осенью она могла стать невестой самого видного трудника в Монастыре, да сгинул жених из-за прокля́той Дарьи. Фотинии полагалось бы горевать, и плакала она, и горевала, да только как-то не так поминала Илью, на удивление подругам. Много раз представляла она богатую свадьбу, венчание, застолье, первый день в их большом новом доме, который Илья уже начал закладывать и обещал ей хоромы не хуже, чем настоятельские. Все подружки ей страшно завидовали: говорили, как ей повезло с женихом, поздравляли Фотинию. И родители грезили, какой они будут парой на загляденье, и о скорых внуках. Свадьба с Ильёй, а не сам Илья, засела в голове у Фотинии. И когда всё обрушилось, она никак не могла очнуться, что обещанного не исполнится, как разутый во сне не может поверить, что проснулся босой, без красивых новых сапог.
Так что лила слёзы Фотиния о своей судьбе, о недостроенном доме, о печальных родителях, о смущённых и сбитых с толку подругах. Но глубоко в сердце кляла Илью, как предателя.
Среди язычниц, ничего не знающих про её горе, Фотинии было гораздо легче, чем среди стряпух в трапезной. Первое время за многобожницами следил сам Егор, но дел у него хватало, и скоро он оставил Фотинию одну, пригрозив: «Ох, смотри! Обо всём мне доложишь!» Фотиния улыбнулась ему наглой улыбкой, за которой привыкла прятать обиду перед семьёй Настоятеля.
За окнами засинел вечер, в Слободе заждались мать и отец. Должно быть, беспокоятся старики, что Фотиния служит при Пераскее, пусть саму владычицу китежскую она в гостиничном доме ещё не встречала. Только нет-нет да и ощупает руку, которой касалась владычица. Так нежно её даже родная мать не брала. И ладонь у Фотинии истинно огрубела. А как вспомнишь лицо Берегини, так позабудешь о всём: куда шла и что делала — мысли враз выскочат из головы.
«Не зря её поганые нехристи любят. У-у, ведьмища!» — пыталась Фотиния отогнать от себя навязчивый образ и злилась, как будто всебожница жила её отнятой жизнью: купалась в чести и славе и всякий спешил сказать о ней доброе, как о невесте у алтаря.
Вот за стёклами почернело, натруженные руки гудели и ноги подкашивались. Фотиния собиралась попросить дозволенья уйти, но тут к ней подошёл воевода — бритоголовый и широкоплечий, из свиты озёрной владычицы, с медальоном-молнией на груди.
— Крестианка…
Фотиния отложила стопку простыней из кладовки.
— Изволите чего?
— За мной следуй… — сказал воевода, повернулся и зашагал по белёному коридору. Они поднялись по продавленной ногами паломников винтовой лестнице, прошли мимо дверей гостевых комнат. Фотинию кольнуло, что ведут её к самой широкой двери, как раз в те палаты, куда Егор поселил Берегиню. В каждом простенке стояло по часовому в чешуе и в шеломах с кольчужными масками. Пятьдесят отборных бойцов охраняли языческую царицу. Дубовые двери раскрылись, мимо Фотинии прошла богато одетая женщина в льняном платье с золотой вышивкой. Следом за ней вереница из девушек в парчовых нарядах. В Монастыре такие убранства видели лишь на церковные праздники. Чаровницы, как на подбор — рослые, статные, полногрудые. Если Фотинию в Монастыре считали первой красавицей, то рядом с серьгами, перстнями и бусами многобожниц, в своём сером платье и фартуке, она казалась себе будто мышь среди ласок.