— Сегодня важнее. Я рву свои узы, Палач, как и ты. Даже для Женечки нет моей Правды. Их узы крепнут перед лицом «Доброго Бога», один Чёрный Бог разрывает. Я от старшей сестры отказалась, а Женя была мне намного дороже отца.
Яр кивнул, теперь понимая, почему она не хочет видеть предателя. Но Дарья ещё сказала не всё:
— И всё же хочу, чтобы при встрече он знал: я жива, — она стянула с пальца серебряное кольцо с янтарём и передала Яру. — Отдай его, пусть будет с отче. Мне же дай что-нибудь от своей матери. Я не могу победить её без волос и ногтей, но с её вещью найду в Междумирье.
Яр задумался, а потом стянул с шеи металлическое ярило. Медальон когда-то принадлежал матери: руны на ободке говорили о том.
Дарья взяла оберег.
— Теперь всё, мне пора. Пусть Вольга и Свирь помогут тебе возле бдына, а на людей из Чёрного Хорса поменьше надейся. К могиле я не вернусь. Баюн отвезёт меня к нашему племени — там мы и встретимся.
Она повернулась с холма, но Пастырь её задержал.
— Вещунья, прореки мни ощё раз: ще есмь свъбода?
— Всё, что я прошу от тебя, всё, чем тебя наставляю, — ошейник и узы такие же, как желания твоей матери. Ты мой, даже если возненавидишь меня. Ради полной свободы — убей меня. Рви последнюю цепь без жалости, без сожаления, когда очистится мир. В твоих глазах, мой Палач, холод Чёрного Бога. В твоём пути — его тленная поступь. В твоих делах — его длань. В смерти и есть — свобода.
— А до сего?
— А до того не дай Чёрному Хорсу себя обмануть — он для людей и Богов, не для Нави. Скоро ты встретишься с Мраколицим, Палач. Ты станешь собой. Что будет дальше — не знаю. И в незнании — свобода.
— Вещунья не знае, ще буде? — безжизненный мир представился Яру, неопороченный никаким замыслом, а значит и ложью. Но он хотел знать, что ждёт на пути, и Дарья подставила лицо ливню: язык порезался о клыки, глоток крови наполнил горло.
— Со всех сторон устрашат нас кошмары и заставят метаться, — заговорила она голосами умерших. — Истощится от голода сила, и родители съедят плоть потомков; изгнана будет надежда из дома, и поселится ужас и предчувствие смерти. Снизу источатся корни и сверху обрушатся ветви семей. Память о нас исчезнет с лика земли, и свет померкнет от тени. Ни детей, ни внуков не оставим мы, и о нашей кончине никто не заплачет. И никто не спасётся от тьмы, видя перед собой только гибель. И мор поселится в домах разорённых, и в городах, где не живут, — на развалины обречённых. И душа наша близко к могиле, и жизнь наша близится к завершению…
Пробежав жарким шёпотом веду, Дарья очнулась и опустила глаза. Она не помнила, о чём говорила.
— Что ты слышал?
— Се Правда, — холодные капли дождя стекали по бледному лицу Яра.
Вытащив нож, он почти любовно, как мог бы гладить родную мать, оттёр воду с лезвия. Дарья сошла по склону кургана. К ней подбежал переярок, подхватил на спину. И Чёрная Стая волков помчалась в лес от могилы, к дороге на Монастырь. Серебро на ветвях раскачивалось и звенело. Навь и Призраки готовились к встрече изгнанников, а значит, возле старой могилы снова вершилась судьба.
*************
Колокола отчаянно били набат. Деревянная Слобода полыхала. Дождливый вечер с низкими тучами озарялся багряным светом. К Монастырю под холодным дождём и вой волков приплелись сотни поселян. Как только язычники сбежали за Кривду, Навь резанула по сёлам. Беженцы искали защиты за высокими стенами, не подозревая — кельи и так переполнены, запасов на всех не хватает, а подземники нарочно сгоняют людей в одну крепость.
Егор рвался везде успеть: из Слободы бежал к арсеналу, спасал ящики со взрывчаткой и оружием от искр; от арсенала мчался к трапезной, где вместе с ратниками разгонял бунт — беженцы пытались разграбить главный склад продовольствия. Тревожные вести доходили и от главных ворот: через них сейчас впускали новоприбывших, а хозяйственные ворота захлопнули намертво — слишком ненадёжные и слабые в обороне. В проездной арке Преображенской церкви заглохла машина. Внедорожник пытались протолкнуть беженцы, скопившиеся снаружи, но кто-то вдруг крикнул: «Сатана!», — и началась паника. Люди протискивались мимо заглохшей машины, перелезали через крышу и через капот, падали и давили друг друга.
«Стой! — заорал Егор, подбегая с охраной. — Стой, стрелять будем!»
Люди, как обезумившие, рвались через арку в Гостиничный Двор. Казначей выхватил карабин у охранника и саданул в воздух. Его примеру последовали караульные, и лишь тогда люди остановились, но тут же в арке завыли, заплакали, с гневом кляли монастырских «нехристями» и «предателями» и всё-таки перестали давить и калечить друг друга.