— Экий ты вымахал, дурень…
— Где Женька?
— Я ще, ведати?
— Не ври, подлюга…
Влада злобно сверкнула глазами. Сергей был готов стянуть карабин.
— Ты ще, не слыхал?.. Я реку тобе: «Не ведати»!
Сергей грозно набычился. Навь слышит неправду, но он давно отказался от Волчьего Духа и теперь не мог угадать, врёт она или нет.
— Неужто ты здесмь за дщерью?
Он ничего не ответил. Влада презрительно смерила его ледяным взглядом.
— Как же тобя богомольные, кто стольку в ножки кланялся, из Монастыря изволили? Как от могилы той овцы сбежал, егда сам курчавою шерстью порос? Али тобя всебожница покусала и ко мене прискакал болючие раны зализывать?
Сергей низко зарычал и приподнялся.
— От твоего языка одни язвы по телу.
В глазах Влады мелькнуло радостное предвкушение — она угадала. Но Сергей уже понял: она снова пытается играть на больном.
— А где же твоё племя? Где Навья Стража и Сивер? Или верный, сторожевой пёс не сгодился в мужья для Волчицы?
Влада оскалила клыки, но тут же померкла.
— Нет больше Сивера — убили… И племени больше нет — лжематерь отобрала.
Сергей долго смотрел сверху вниз, пока холодные капли стекали по её волосам, и вдруг протянул руку:
— Вставай.
— Шёл бы ты в Пекло! — Вскинула Влада лицо. — Мыслишь, жалости твоей хочу? Я сюда убивать пришла, понял? Сначала лжематерь, а потом и тобя зарежу, и крестианцев. Ножей на всех хватит!
Она сипло дышала сквозь зубы и была готова накинуться прямо с земли. Сергей руки не убрал.
— Вставай, ведьма. Хватит с меня твоей злобы. Видишь же, что и я ушёл от христиан, как и ты от своих.
Влада уставилась, будто решая, то ли принять его руку, то ли наброситься. Но не сделала ни того, ни другого. Подхватив нож, она гордо выпрямилась сама.
— Меня с собой не ровняй. Я за сыном пришла.
В голубой глубине глаз Сергея вспыхнул недобрый огонёк. Он провёл пальцами по вырезанным на Смаге рунам.
— За тем выродком, кто Дарью убил и мою Женю похитил?
Влада резко ударила его по щеке. Зверь взбрыкнул: много стоило, чтобы, как в прежние времена, удержаться и не наброситься на неё.
— Что, левую щёку подставишь? — смотрела она горящими голубыми глазами. — Одну в норе бросил, хвост поджавши сбежал, к той полудурой крестианской паскуде, топерь при мене сына выродком кличешь? Не замал Яр ни твоей Дарьи убогой, ни Женьки тугодумной. Велика честь о сучек полукровных мараться, егда им една доля — в чернухах.
Сергей оттолкнул её Смагой. Влада тяжело зарычала.
— Всяку чернуху азмь в своём племени ведаю. Появись твои дщери в норе — последнему худому старику отдала али насмерть зарезала, но не Яру!
— Верно, злодействовала бы, но не по злобе, а потому что лучше всех знаешь, кто они твоему сыну.
Ноздри Влады раздулись.
— Я-то знаю, а ты отрёкся от нас! На блуд с крестианкой родную кровь променял. Ты-то ни ще не ведаешь, Правду под Церковью спрятал. Оглох и ослеп!
Сергей вдруг накинулся, прижал её шею карабином к сосне. В живот ему упёрся клинок.
— Ненавижу тебя, ведьма… — прошипел Настоятель. — За Веру мою ненавижу. За дочерей не прощу.
— А я тобя прокляла до смерти. Ты! Ты в лоугово со мной не вернулся. Ты Виичей не отбил. Изо тобя наша мати мертва!
Сергей побледнел, медленно убрал карабин и отшатнулся. Влада сама прикусила язык, будто сказала запретное, о чём и она, и Сергей оба думали все девятнадцать Зим к ряду.
— Прости меня… но только за это, — обронил Сергей. — Перед Навью я больше ни в чём не виноват. Я свою любовь держал за руку, за новой судьбой пошёл и за верой… хоть и бросил семью, когда погибали.
Влада мелко закачала головой, глядя сквозь злые кипучие слёзы.
— Думаешь, извинился — и всё? Ей нужны были оба. Она ждала нас, Серко! Я бы тебя отпустила к той Вере. Ревела бы, руками цеплялася, остаться просила, и себя, и тебя бы изрезала, а поняла — будь ты не мой. Но мать не прощу — ни тебе, ни твоей крестианке... И отец наш такой же, тоже бросил меня, когда я созналася. Не тому он учил, хотел жить по-старому. Будь ты рядом, заступись — он бы и не ушёл... А ты! Ты… — запнулась она и тряхнула бусыми волосами. — Ты всё сломал, Серко: в Монастырь сбежал, а я Навь повела, своё племя. Могли бы жить миром, а нет — христиан теперь по гроб дней ненавижу.
— Никуда бы ты меня не отпустила… Ну и пусть, но вот мирно могли бы жить — это правда. Дед и отец нас добротой человеческой наставляли, когда в норе с Навью жили. Но я не за человеческой добротой, а за Богом пошёл. Ты же и вовсе осталась под землёй, по закону звериному жить. Но как мы… как за столько Зим с тобой не поговорили после той ночи на берегу?