— Заходи, — велел воевода, чуть только последние девушки вышли. Фотиния перешагнула порог и дверь за ней со стуком закрылась. Опочивальню, где в своё время она не раз убиралась, теперь не узнать. Раньше здесь было восемь кроватей, висели иконы в красном углу, стояли крашенные аккуратные тумбочки, лежала узкая домотканая дорожка посреди пола. Теперь же кровать здесь стояла только одна, зато с большой резной спинкой, на целых трёх человек, застланная одеялами с багряным орнаментом и увенчанная подушками с золотыми кистями. Простые тюлевые занавески заменили тяжёлые шторы из бархата, на паркете ковры с толстым ворсом, у стен золотые туалетные столики с зеркалами. Посреди опочивальни стоял трон с ро́мбом и крестом с четырьмя точками, вырезанными на спинке. В углу притаилась большая колёсная прялка — неизвестно зачем. Иконы пропали, но никаких идолов или свят, или рушников с чужими богами в Обители не прибавилось.
Берегиня стояла у передвижных вешалок и перебирала парчовые, атласные и шёлковые наряды. Многие были сшиты ещё до Обледенения, но позже подогнаны по фигуре и росту владычицы. Вокруг горловин, иногда по всем рукавам, были нашиты золотые и серебряные чешуйки. По нижнему срезу юбок вытканы узоры с рунами, рыбками и волнами. Если Фотинии раньше казалось, что уборы чаровниц из свиты роскошные, то тут платья были в сто крат красивей и наряднее.
— Нравятся ли тебе мои платья, Родная? — обернулась язычница с приветливым взглядом.
— Красивые, — сказала Фотиния и сдержанно сложила под животом руки.
Тело Берегини обволакивала полупрозрачная сарчица, лёгкая будто снежное утро. Чёрные волосы растеклись по плечам, распущенные перед сном. В малахитовых глазах танцевали весёлые искорки. Фотинию сразила вдруг мысль, что она не столько завидует многобожнице, сколько любуется её красотой.
— Не по всякой такие, — выбрала язычница платье из бледного шёлка и подошла ближе. — Многие богатые да некрасивые на себя шелка и атлас натягивают. Платье на таких в натяжку идёт и трещит, будто плачет — в ту пору, как честны́е красавицы в серых поддёвках томятся.
Берегиня ослепительно улыбалась, стоя босой на мягком ковре, и накинула платье ей на плечо.
— Надень.
Фотиния подумала осторожно, что язычница просит её нарядить, но Берегиня солнечно рассмеялась.
— Да нет же, Родная! На себя надень. Ну же, примерь! Никому не позволяю, а тебе разрешу.
Тонкие серебряные чешуйки приятно отяжелили руку, сам же голубой шёлк будто ничего не весил, как будто Фотиния держала в руках утренний свет. У неё в сундуке с приданным даже близко не нашлось бы похожего. Да чего уж, во всей Обители тоже… нет, во всём Крае!
— Не по чину мне ваше платье носить, — сказала Фотиния и опустила глаза. — Лучше бы подарили вы мне какое убранство попроще, как у чаровниц ваших.
— Не ты ли мне в трапезной предложила, что могу просить, чего хочется? — сказала язычница, обходя её со всех сторон. — На красу твою хочу поглядеть. Говорят, кто во тьме жил, ничего краше лучика света не видывал, а кто при свете родился, тому и солнце обрыдло. Много красавиц видала я в Китеже: и при святилище, и дочек знатных советников, и молодок купеческих. Все в неге живут: с отцами и матушками в садочках зелёных гуляют, на берегу священного озера с дружками милуются. А христианскую красоту, в трудах закалённую, не видала ещё. Красота сия — скоротечная, ещё пять-шесть Зим и сотрётся, грубой кожей покроется, морщинами ранними ляжет. В добрый час повстречались с тобою, Родная, — могу на красоту твою наглядеться в расцвете. Или запомнить мне христианских девиц сирыми, работящими, да несчастными?
— Счастлива я, — сказала Фотиния, только во благо Обители. Но язычница немедля смекнула.
— Нет, Родная, худо на душе у тебя, и жить хочется, на других не оглядываясь.
«Что говорит… и ведь в самое сердце», — жадно вслушивалась Фотиния.
— Многие христиане от суровой доли бегут в Поднебесье: кто от долгов, кто с Настоятелем в ссоре. И ведь засим живут хорошо — в Поднебесье привольно! Всякому по умениям даётся.
Берегиня приподняла лицо Фотинии за подбородок. В ответ она старалась смотреть, не робея.
— Надень платье, — шепнула язычница, как ветер родной стороны. — Позволь на тебя полюбоваться.
Фотинии самой захотелось содрать с себя серое монастырское платье, как отсохшую кожу. Она развязала платок и сбросила фартук, расстегнула и скинула к стройным ногам серотканное рубище. Оставшись в нательной сорочке, Фотиния заторопилась переодеться в платье из шёлка, но Берегиня её задержала.
— Постой, милая. Шелка носят только на голое тело. Разденься совсем. Здесь ведь никого нет.