— Синею птицей слетела, капьно с ней цепи скинуты.
Влада проиграла и здесь. Пока она билась с Монастырём, пока боролась за власть в Навьем Круге и ждала Яра с подвигом, ум её сына отравляла чужая ведунья. А Сирин — честная, добрая дура — конечно, не справилась и погибла. Но Яр не мог убить Тень своими руками, а значит, ему помогли. Коварство, алчность и ложь в крови тех, кому с колыбели должно повязывать чёрные нити.
Влада лихорадочно соображала, что делать. Серко же рявкнул:
— Где дочери мои, обе?! Женя с Дашуткой — говори, сволочь! Сам вернёшь или убью тебя — не сбежишь больше!
— Пёс крестианский залаял, — лишь ухмыльнулся Яр. Глазами он пожирал мать, а Серко будто не видел. — Взойди ко мене, мати. Ноне ты с Чёрным Хорсом, а племя и Единение — с крестианской вещуньею. Не бысть тобе более Зрящею Кошт. Ано стати любимой Вълчицею.
Влада враз побледнела. Предсказанный синим пламенем ужас сбывался. Сирин оберегала её от любви сына, но теперь Тень убита, Сивер проиграл в круге, а охотники отвернулись от неё к Чёрному Солнцу. Но и после этих ударов Влада не разжала клыки. Единственный, кто мог вернуть ей победу и славу, стоял сейчас на кургане. С ним Влада поборется с Дарьей, одолеет и ведунов Единения, и Чёрное Солнце с лжематерью… Только рядом с наследником она выживет. Что до платы — она платила давно. И никакой новый позор её не опорочит.
Опустив голову, Влада шагнула к вершине холма. Но тут Серко крепко схватил за плечо.
— Ты что делаешь! Мало тебе грехов — пошла на другой? Нет никакой моей души в тебе, если сейчас согласишься. Чего бы ты там ни хотела — это уж не по тебе. Душу свою хоть раз спаси вместо выгоды.
— Пущти, Серко! — дёрнулась Влада. — Поздно спасати. Я тобя умоляла остаться, дабы силою его вразумил и капьно со мною на величие, предсказанное, наставил. А ты бросил меня, надое душу мене надорвал. Ще же ты хоче топерича? Ты!.. — она злобно стиснула зубы. — Аки сумела, тако взрастила его. Коли стану Вълчицей при нём, то дай срок — дщерей твоих возверну.
— Не будет такого, пока я тут. — Крепче стиснул плечо Серко. — Меня винишь, спасение для нас вот такое придумала, больше ни на что не надеешься? Нет, не ради нас это, не ради тебя, а только с отчаянья! Из-за выродка, будь он трижды тебе сыном, я не пущу свою…
— «Свою» кого?! — крикнула Влада.
Серко умолк, глядя сквозь дождь. Догадавшись, что он не может решиться, она горько улыбнулась.
— Отцепися ты, дуботолк. Минуло наше время: им весь мир, им наша жива. Ано всякому свои грехи да ошибки.
— Ты не грех, ты семья моя. Сама душу надвое мне разрываешь. Моё время здесь, пока ты рядом. А если кто хочет отнять тебя — с тем буду драться. Не пущу, не пойдёшь. Саму себя предать не позволю. Не бывать тому, не в этот раз. Иначе проклинать себя буду, что тебя не сберёг.
Лицо Влады исказилось, она отвернулась, чтоб он не видел слёз. Но внезапно выхватила нож и полоснула Серко по запястью, так что тот разжал руку.
— Меня Сивер берёг! — отшатнулась она.
Серко хотел схватить её снова, но Влада выставила вперёд клинок.
— Не подходи, Серко, убью…
Он замер на месте, глядя, как она медленно отступает на холм.
Она поднималась будто не на курган — словно уходила от своей прежней жизни. Влада вглядывалась в лицо Яра, но не видела в нём того мальчика, кого родила в подземельях и с молочных клыков наставляла на путь. Что-то мёртвое, неживое и чуждое поселилось в выражении его лица, как у каменного истукана. Взгляд Серко жёг ей спину. Он держал Смагу. Влада ждала всего, даже выстрела между лопаток. Ноги едва переставлялись по мокрой траве и вянущим первоцветам. Впервые чутьё проигрывало рассудку. Будущее и без пророчеств казалось ей гиблым.
Раздался ружейный щелчок — но не позади Влады. Чёрное око Пера уставилось ей в лицо. Яр поднял винтовку на родную мать.
— Знае, яко азмь ненавижу её? Пера от нашего славного Предка, кою весь род почитает, о ком веды речёт. Пера, кою ты до сей дороги мене не ссудила, пуще ока оберегала, пуще живы… Винтовка раненная, на ней крови больше, нежели на всём Навьем оружии. Сея винтовка лихо мене послужила: ни выстрела метко, ни трупа с пули единой — ни с заговором, не без. Лжива винтовка кривит, аки Навь, хто Перуна славит. Не Пера бы нарёк её, а Лжа кривдославная.
— Пера — не есмь Лжа, — ответила Влада. — Пера — есмь грозноликая Правда. Ано сей, хто владеет грозой, хто стреляет огненной Перуницею, — судьбы вершитель.
— А если не выстрелит — судьба пуще вершится, — раздался позади голос Серко.
Яр впервые поглядел на него — долго, внимательно, — а потом опустил оружие и прислонил к бдыну.
— Вещунья мене прорекла, або ты ради власти на любую израду пойдёшь и супротив Единения, племени и Уклада, кой оберегать поклялася.