Фотиния оторопела, но ведь и язычница еле прикрыта. И что же с того? Глазами не съест. Она стянула сорочку и осталась перед владычицей в одном крестике. Берегиня с головы до ног оглядела её, широко заулыбалась и крепче стиснула пальцы в перстнях. Волна небесного шёлка скользнула по коже, охолодила грудь и как влитая легла на каждое всхолмие тела. Права была Берегиня — не всякой прелестнице шелка могли подойти, только лучшим красавицам, как они с чаровницей.
Фотиния откинула русую косу, огладила себя по бокам, пробежалась пальцами по гладким чешуйкам. Если взять воздух и кусочек дождя, наверное, можно сшить точно такое же. Сегодня же мягче льна ничего не найдётся, а уж сшить платье на праздник — вовсе морока.
Всебожница взяла Фотинию под локоть и подвела к зеркалу в ростовой раме.
— Подивись на себя, разлюбезная. Кто сказал христианкам наряжаться нельзя, нельзя быть красивыми?
Фотиния поворачивалась то боком, то передом, то оглядывалась через плечо. Ей представлялось, как удивятся подруги, и вновь назовут её "удачливой" и "счастливой", и как крепко ей будут завидовать. Берегиня вытащила из малахитового ларца похожий на всходящее солнце венец с камнями и колтами и опустила ей на чело.
— Вылитая царица, — сказала она отражению в зеркале и обняла Фотинию за плечи. Фотиния восхищённо потрогала каменья и жемчуг. Но и на этом Берегиня не остановилась — унизала каждый её палец перстнями и овила шею жемчужными бусами. — Хочешь владычицей озёрной побыть?
Всё, что таилось в душе у Фотинии и являлось в мечтах, — просияло, как рождественская звезда. Не хотелось больше ей горевать, плакать, злиться, а хотелось сверкать, как восхитительнейший бриллиант, сразу для всех.
Берегиня повела её к трону, усадила на горнее место и поставила ноги в монастырских ботинках на бархатную подушку. Руки Фотинии возложила на подлокотники-рыбицы. С золочёного столика принесла стеклянный флакон и парой лёгких касаний помазала изгиб шеи сладостными духами.
— Прелестному цветку и аромат должный.
Фотиния расправила плечи на троне и вскинула голову. Иззавидывалась она судьбе Берегини: вот бы ей множество слуг и советников!
— Вот приходят ко мне послы и просители, низко кланяются перед троном, Матушкой своей величают, да боятся в глаза посмотреть, — встала вдруг Берегиня на оба колена и в пол поклонилась. Фотиния перепугалась, но душу как елеем помазали: ни одной из христианок сама Берегиня в ноги ещё не кланялась.
— Если же радарь какой из далёкой общины, или богатый купец вину за собой признаёт, то ноги целуют, — сказала язычница, охватила бархатную подушку и начала целовать ботинки Фотинии. Дыхание замерло, а сердцу в радость: сама владычица китежская ей ноги целует!
— Если же знатный советник разрешения просит на затратное дело, то выше целует… — приподнялась Берегиня. Горячие, влажные губы коснулись над щиколоткой. Жаль никто их не видел! Да если бы и увидел — глазам не поверил.
— Воевода, врага одолевший, или Отче-Советник, на ком город держится, владычице ручки целуют, — сказала она и, привстав, облобызала Фотинии руку. Горячая кровь зарумянила щёки. Берегиня же опёрлась руками на подлокотники и придвинулась к ней, лицом к лицу.
— А есть и такие, моему сердцу милые, кто в губы меня в закрытой спальне целует…
Губы приникли к губам. Фотиния задрожала, как травинка под вьюгой. Так вот как язычницы любят! Голову одурманило, сквозь шелка обожгло раскалённое тело. Берегиня льнула к ней, как листок к листку. Руки язычницы поползли под подол, лишь тогда Фотиния в страхе очнулась и хотела вскочить с заскрипевшего трона, но Берегиня стиснула её кисти железной хваткой.
— Хочешь в Китеж уехать и мне послужить? — в глазах её, как в витраже, отразились зелёные отсветы. — Или же, кликнуть охрану и на весь Монастырь опозорить? Как воровка забралась мне в покои и в шелках моих ходит с каменьями?
Фотинию, будто разбойницу, как к кресту пригвоздили. Украшения отяжелели не лучше оков и жемчужные нити сдавили не хуже ошейника. Всебожница целовала её в изгиб шеи и настойчиво поднимала шелка.
Землянка
Как бы не злился Василий, как бы не хмурились Волкодавы, но в конвой встали два броненосца Небесной Дружины. Они хотели тайком добраться до перевала через южные земли, а за Поясом их бы уже никто не остановил. Если бы вышло, то этой же дорогой они бы вернулись назад. Но оказалось, что никакой тайны вокруг их намерений нет. Незаметно проехать рядом со степью, где так много острогов и разъездов всебожников, ни за что бы не вышло.
Воисвет сел на задних сидениях в броненосце Жени. Колёса Архангела со скрежетом подпрыгивали на колдобинах и ныряли по ямам. Грунтовка заросла проплешинами мелкой травы. В сте́пи от переправы ездили мало, за дорогой никто не следил, языческих деревенек вокруг — по пальцам счесть. Даже леса растворялись, всё более уступая место равнине. Но в их полупрозрачной глуби Женя разглядела берёзки и клёны и другие лиственные деревья. В родном Междуречье она больше привыкла к глубокому хвойному лесу. Едешь мимо такого — всё равно что по шкуре дикого зверя ведёшь. А на юге даже в глазах рябит от того, как роится листва на ветру и колышутся кроны.