Вскоре и редкие леса прекратились. Конвой помчался по зелёному сукну равнины. Пушистый ковыль стелился проседью, с чёрствой земли взвихрялись султанчики пыли. И ни единого пятна снега: степь залита солнцем и дышала теплом.
— Вот и мир наш оттаял, — будто угадал Воисвет мысли Жени. — Сколько же Долгих Зим минуло, прежде чем Природа, Тело Родово, исцелилась…
— Семьдесят четыре. Нынче даже звёзды по ночам видно. И зачем только люди химическую отраву придумали и небо хмарью закрыли? Верно, ум за разум зашёл: всё-то чего-то нужно от мира, захотелось самим к звёздам подняться. А зачем живут здесь, на Земле — позабыли. Вот как не стало людей, так и небо проя́снилось. Ибо на миг гнев Господень, вечером плач водворяется, а наутро радость.
— Как же ты наукой ещё занимаешься? — указал Воисвет на чёрную тетрадь в руках Жени. — С твоих слов — учёные Природу едва не сгубили: построили летающие корабли, а те Долгие Зимы приблизили. Недомыслие их повторить не боишься?
— Чего мне бояться? Знания прошлого нам все не отыскать, потому и не заразиться гордыней. Да и не знания собираю — осколки; и то, чтобы люди совсем не пропали. Можно ведь из наук нужное выбрать — осторожно и с верой. Не сам ли Господь сотворил мир познаваемым? Значит познавать его — нужно. Но не ради науки, как идола, а чтобы понять божие в человеке. Иначе можно начать смотреть на людей как на скотину — тогда и душу свою погубишь, и людей, сколько бы не узнал о них, не спасёшь.
— Мир ведь, правду сказала, вроде бы для нас сотворён. А мы к нему, как чужие, — кивнул Воисвет. — Не печалься за старые знания. Если никогда не найдутся, то сами откроются. Ведь, что бы ни постигал человек — постигает он лишь Дух Рода в себе. От силы природной и образуется. И будет так век от века.
— А что за Кощный Век, о котором ты на мосту вспомнил? Новые холода?
— Или же сама суть нашего времени. Всякое время на четыре отреза поделено: Золотой век — Сварожий, век Правды и лада, и справедливости. Серебряный век — век Даждьбога, когда мудрость прирастает богатством. А богатство — к блуду, гордыне и злости приводит. Бронзовый век — век Перуна, когда из-за жадности люди бесчестно воюют друг с другом и забывают Богов. Ну, а Железный век — век Кощея, когда пожинаем плоды разорения и живём мало и тяжело. Когда с женщин спрашивают, как с мужчин. С детей — как со взрослых. А со стариков — как с молодых. В ту пору Боги к нам ближе, чем люди к Богам. И стираются лики, и умирает в Сердце Вещем любовь…
Василий за рулём громко хмыкнул:
— Ох и наслушался я краснобайства волхвов. Да и в жизни навидался другого.
— Может быть вы одно и то же по-разному видели? — Женя вспомнила, как безжалостно обходился Василий с шатунами на Старом Кладбище. — Наше время жестоко…
— Но то — наше время, наша мера времён, — ободряюще улыбнулся Воисвет, как и при их первой встрече. — И всякому времени выйдет срок, как зиме, весне, лету и осени. Вот и в последние Зимы Кощного Века добро и любовь возвращаются. Матери снова любят детей, мужчины верны клятвам, дети почитают родителей, и человек возвращается к ладу с Природой. Начинается Золотой Век Правды Саврожьей. Люди становятся ближе к Богам, вспоминают науки и очищаются от бед и лишений…
— И снова используют это знание, чтобы жить сыто и вольно. И снова начинаются войны, и мир ввергается в Кощный Век, — как будто замкнула круг Женя. Василий рассмеялся под нос, но Воисвет не обиделся.
— Да, не может человек вечно жить в неге и мудрости. За всякое благо взымается плата. А у человека одна настоящая ценность — время жизни отмерянное. Если же время дурно потратил, то и жизнь проживёшь плохо, да и жизни той осталось чуть-чуть. Оттаявший мир озаряется солнцем, а душа воспрянувшая — верным знанием.
Женя вздрогнула, услышав про душу. Но переспросить Воисвета, не знает ли он что об ангеле, не успела.
— Стрелецкий острог впереди, — как нарочно оборвал их Василий.
Сквозь марево степи выступил похожий на широкую наковальню холм с плоской вершиной. И не понять, то ли вдали высится крепость, то ли простая ограда на земляной куче.