«Я тебя предупреждал, Зверёныш…»
Кощей с грустью улыбнулся Гаврану:
— Неужели мы с тобой никогда не изменимся, старина? Какие мы всё-таки с тобой «злодеи», так что все «добрые» и «хорошие» от нас убегают. Но ведь всегда возвращаются, верно? Очевидно и позитивно. Что такое Человек, пусть с большой буквы, если нет своей чёрной, запертой изнутри Башни.
*************
Холодный ливень то редел, то набирал силу. Ветра сгибали верхушки вековых сосен. Никогда ещё в здешнем лесу не случалось такого мрачного дня. Два наследника Навьего племени, два сильных Волка лежали под тучами. Кровь смывалась со старого бдына и прибитой травы. Лес шумел и стонал над курганом. Ледяные капли стекали с воткнутых в землю лопат и канистры у каменного столба. Никто не вырыл могилу, никто не сжёг трупы в огне, ни один падальщик не тронул костей вожаков человеческого и Навьего племени. Мир сам возьмёт то, что им отдал. Не спросит и не осудит. Их добродетели и пороки останутся только в памяти. Мир ломался — наверное, по их вине. Тёк водой, сыпал градом, завывал зимним штормом. Мир застыл в ледяной крови двух Волков.
Между раскатами грома закашляли. На поляну, под вспышками молнии, выбрался человек в сером плаще. На дрожащих ногах, с адской болью в груди, он спешил к старой могиле, рвался сквозь дождь и грязь. Но, когда вышел к кургану, остановился на месте. Глаза его щурились от дождя. Он увидел тёмную груду в траве и торопливо поковылял к ней. Олег упал на колени, горько захрипел, приподнял голову сына и ощупал кровавую грудь.
«Серёжка!.. Серёжа! — тряслись губы скитальца, пока он метался над телом. — Серёженька, что же ты!.. Что же делать?!»
Вдруг глаза Олега остекленели, последняя кровь отхлынула от лица. Он осел на траву и еле слышно проговорил:
«Не успел… Девятнадцать Зим прошло — не успел. Ничего сказать не успел, остеречь… не увиделись, Серёжка, прости. Родная сестра не пощадила…» — он повернул голову к бдыну и осёкся. Глаза в ужасе округлились, рот перекосился, из горла вырвался стон. Скиталец пополз по холму на четвереньках, цепляясь руками за траву. Под каменным бдыном лежала Влада. И Олег замер над дочерью, боясь прикоснуться.
Нет, она тоже мертва. Вода хлещет по серому лицу с синяками. Дочь, кого отец не видел девятнадцать Зим кряду, кого не принял, не понял, оставил, — погибла, как старший брат.
«Девочка моя… За что?!» — еле выговорил Олег. Негнущимися руками он стянул разрезанную одежду на ней, словно пытался укрыть, но не от дождя, а от самой смерти. Ни одной мысли в рассудке, ни одного чувства, кроме ужаса и вопящего горя. Страшнейшая минута в жизни Олега пригвоздила его к холму. Не помогли двадцать Зим в стороне от детей, не помогли поиски правды — некому слушать! И не нужна была правда до этого, если детям не хватало отца.
Олег сгрёб Владу, прижал дочь к груди, но не ощутил тепла, не увидел блеска в глазах, не услышал весёлого голоса, не почувствовал объятий любящих рук. Смерть забрала её голос. Смерть потушила взгляд. Смерть опустила руки.
И Олег завыл погибающим зверем.
«Анюта! Не сохранил я детей!.. Не уберёг их, Анюта, никого не уберёг!» — затрясся он возле бдына.
«Глупец, глупец!» — выл он сквозь хрипы. Злость, оправдания, ложные цели — глупы, когда ты лжёшь в глаза родным, лжёшь себе, полагаясь на разум: «Так будет лучше!». Человеку одному — не лучше, даже если рычит или просит об этом, — не лучше! Ведь одиночество — это смерть. Нельзя идти к одиночеству, как к желанной купели: глубоко окунёшься — смерть надавит на плечи и сомкнётся над головой: кричи не кричи, а из бездны не вырвешься.
Олег знал, кто убил их. И догадывался, за что. Но, видит хмурое небо, — его детей, Серёжку и Владу, отняли зря. Ничто не имеет значения перед жизнью, ничто не растворится в этом мире бесследно, когда единственным орудием справедливости выбрана смерть.
Две разных дороги перессорили сестру с братом, и лишь близость двух душ породила любовь. С годами Олег принял то, за что их осуждали и среди людей, и среди Нави. Он взял Владу и отнёс вниз по склону к Серёже. Ноги подрагивали от слабости, сильный ветер упорно, порывами, норовил уронить, но Олег выполнил то последнее, на что вовремя не решился: он положил Владу рядом с Серёжей, а сам остался сидеть под дождём. Слёзы пропали. Олег не мог плакать. Глаза видели детей живыми: как он впервые взял маленькую Владу на руки, а из соседней колыбели на них не по-детски внимательно смотрел годовалый Серёжка. И как они подросли и с горящими глазами бежали к отцу послушать истории о внешнем мире. Как, повзрослев, сами вышли из бункера за новыми сказами. Но глаза у них больше так не горели, а во взгляде юной Волчицы поселилась молчаливая мука. Когда Олег с дочерью расставались, она вовсе отводила глаза…