Кочебор повернулся к Василию. Тот пинком проверял колесо.
— Чем затарил конвой? Целых два грузовика взяли… в паломничество.
— А тебе какой интерес?
— Мы же на стол собираем. А харч посреди степи не валяется. Караван из Поднебесья запаздывает — опять. Тянем паёк. Может, подкинешь чего?
Женя перепугалась, что тенты сдерут, и соврала ещё раз:
— В грузовиках провизия и запчасти. Дорога до святых мест дальняя… но чем есть — поделимся.
Кочебор оглянулся и с оттяжкой спросил:
— А что это за… девчонка командует?
— Книжница библиотечная… по святые мощи поехала… поглядеть, — сухо шмыгнул ноздрёй Василий.
— Ага… книжница значит — вот такая паломница.
— Могу я и на славление посмотреть? — уже и не знала, как провалиться под землю Женя. Да и вправду хотелось поглядеть на обряд у язычников.
Воевода наклонил голову ближе и с издёвкой уставился.
*************
— Недобро в Монастыре. И не оттого, что христиан из Слободки сорвал и ютиться заставил в каменных кельях, а оттого, что иноверцев пустил.
Архиерей шёл вместе с Сергеем по коридору Монастыря. На каждом степенном шагу шуршала тяжёлая чёрная ряса и постукивал посох.
— Дороги не перекрыли и продовольствие подвозят. Не в осаде мы, хотя под стенами войско многбожников стоит, — отвечал Сергей с уважением, сцепив за спиной руки. — Неужто этого недостаточно?
— Недостаточно, Сергий. Что с того, что под стенами голоса язычников и взрыки моторов? Что такого, что Монастырь в осаде огнепоклонников? Не к тому ли готовились? Не ты ли людей наставлял, что враги за Кривдой стоят, но, коли объявятся, мы их перебьём быстро, ибо с нами Господь? Мы — народ Его избранный, в Его храме последнем. Но настоятель храма сего за одним столом с волхвами и Пераскеею явствует и честных христиан понуждает прислуживать.
— Господь с теми, кто вере послужить хочет. И нет веры крепче и служения выше, нежели намере́нье моё Его последний храм сохранить. По тому намере́нию, лучше уж воевать вместе с язычниками против Нави, чем одному стоять против всех.
— Маловерно твоё намере́нье, — замотал архиерей головой, будто паутину размётывал. — Зачем идёшь к ним, Сергий? О чём со Змеёю собрался́ договариваться? Жалуется народ, и чины высокие в блазни. Блажен муж, кто не ходит на совет нечестивых и не стоит на одном пути с грешниками. Люди старое помнят — как ты вместе с Ваном по христианским сёлам прошёл, чтоб Тавритов громить. Но от войны той, хоть немало досады, да мало выиграно.
— Двадцать Зим мира выиграно. Я не за добычей ходил, и не чтобы Поднебесные земли за рекой захватить, а чтобы Монастырь отстоять. Люди это не помнят?
— Всякое вспоминают. И то, что ты сам из язычников. Сказывают, мол, многобожнику со всебожницей сговориться — что одним духом дышать; что ты веру попрал и капища на месте церквей урядишь. А войско поганых завтра в Слободку войдёт и дома с утварью пользовать будет.
Сердце Сергея вспыхнуло гневом, но он охладил его и ответил.
— Передай людям, что больше полусотни всебожников в Монастырь не зайдёт, а Берегиня уедет, как только с Навью покончим.
— Выведи всех язычников со святой земли. Пусть стоят лагерем за стенами. Не должен быть у тебя проводящий сына своего али дочь свою чрез огонь: ни прорицатель, ни гадатель, ни чародейка. Ибо мерзок пред Господом всякий, вершащий это. Пришла помогать Пераскея? Поганая помощь от слуги дьявола. Пожалеешь о договоре, кровью подписанном. Но, коли приемлешь… пусть народ не смущают и все до последнего выйдут.
— Будут смущать, отче — на то и поганые. Да если Бог с нами, разве ж смутят?
Архиерей остановился и приподнял бороду.
— Власть твоя, Сергий. Но помни: за власть тебе перед Богом ответить придётся. Прежде всякого храма, прежде всякого дела — душу спасай, — перекрестил он и пошёл обратно по коридору. Стук посоха, как биение чистого, древнего сердца ещё сколько-то заполнял слух и мысли Сергея. «Да разве спасётся душа, которая пожертвует храмом?»
В тяжёлые мысли прокрались приглушённые голоса. Сергей с нелёгким сердцем открыл дубовые двери и вошёл в настоятельские покои.
В душно натопленной комнате стоял гомон. Егор и тысяцкие спорили по один край стола — Берегиня с воеводами по другой. Голоса отражались в остеклении шкафов, звенели в хрустале люстры, копьями вскидывались ко сводам. Карту исчертили красные и синие стрелы. Фигурки волков наступали на Монастырь. На южной границе встала щетина флажков Поднебесья.
— Вон, у Сергея спросите, как с Навью надобно воевать! — указал пальцем Егор, осердившись. Язычники в кольчугах обменялись ухмылками. Берислав — самый крупный, как скала посреди валунов — пробурчал в сторону: