— Смерть рядом бродит. Да пусть других берёт, до нас не дотянется... По сырой Матери-Земле тропа идёт. И по той тропе всякий люд бредёт: старые, младые, зрячие, слепые. Кто ничего не слышит. Кто здрав. Кто еле дышит. Все силы тёмные и святые к тебе созываю. Словом Божьим и Чернобожьим заговариваю-заклинаю: живота Баюнушке отмолите, от гладной и лихорадной хвори освободите. Святые и проклятые в ряд встанут. Слова сии на западе и восходе помянут. Гибель и беду отведут: сгубить Баюнушку, братца любезного, не дадут. Ныне, и присно, и во веки веков.
Заговор ещё слетал с губ, а средь деревьев она разглядела Навьих охотников. Яр расхаживал по размётанной мусорной куче, ворошил прикладом винтовки серые старые пластиковые бутылки, ветхую обувь без голенищ и подошв, куски мебели и пенопласта. Заворчав, Баюн ушёл прочь от подземников. Палач встал перед торчащими из громады нечистот идолами. Лицо каждого истукана было плотно замотано плёнкой.
Палач с любопытством наклонил голову и присмотрелся.
— Сава, Свирь — измите скверну с лица их.
Сава со Свирью, оскальзываясь и запинаясь в ржавых банках и грудах гнилого тряпья, заторопились. Стоило им залезть на чёрных идолов и вынуть ножи, как разрезанная плёнка с шелестом облетела.
Открылись грубые лица Кощея, Марены и Вия.
— Сымай шибче! — развеселился вдруг Яр. — Дабы Навь своим чадам в глаза поглядела!
Но не было глаз — лишь провалы.
Сирин под истуканами сметала драную плёнку и ворошила мусор обломком ковша. Кому дрянь, а кому и находка. Заухал филин. Она вскинула чернокудрую голову. Оглянулась и Дарья. На краю заваленного нечистотами капища подавал знак Вольга.
Свирь нырнул в кучу мусора, Сирин присела за идолом. Дарью схватил сам Палач и поволок за ржавую газовую плиту. Подземники затихли и вглядывались в дикий лес. Вонь заваленного мусором капища перебивала болотная тина, сосёнки росли кривые и даже день здесь казался угрюмым.
Навь привстала и пригляделась. Но Дарья не сразу увидела средь корявых стволов босоногую женщину в загвазданной грязью мужицкой рубахе. Она волокла два больших мешка с мусором, разысканные где-то в лесу. Лицо исполосовано то ли ветками, то ли когтями зверей — сплошь обсохло коростами и потёками. В землю глядел всего один мутный глаз. Второй затянуло так, что опухоль съела ресницы. Ноги, покрытые язвами, дотащили её к двум перевёрнутым вёдрам, где она и разодрала пакеты. Хныча и приговаривая, замараха ковырялась в отбросах: то выставляла на вёдра пластиковые стаканчики, то прикладывала их к голове в колтунах.
Дарья слышала её бормотание, хоть и сидела поодаль:
— Отчего не звонит? Не звонит мне… вытолкнул, бросил! Как одной, без него? Дозвониться… дозвониться бы… Где они? Все записаны! Где-то здесь, сохранила…
Дарью в Монастыре называли кликушей. Но вот оно — по-настоящему чёрное, непрогляднейшее из безумий, когда весь мир видится чем-то иным — не тем, что видят другие. Беспробудные и безнадёжные метанья во тьме.
Кликуша двигала стаканчики по ведру, подсыпая к ним мелкий мусор.
— И не пересылается… Может, поднимут? Скорости… совсем скорости нет.
Что она делала? Что творилось в её голове? Бормотала нелепицу, как в трясине тонула, не оглядывалась и не слушала, что вокруг.
— Одержимая… — шепнул Яр.
Тёмные Души скитаются по снегам Междумирья, бормочут о прошлом, ищут живое пристанище. Ночью спускаются в норы, обходят спящих вест и охотников и тёмным дымом втекают под веки чернушек. Поутру кликуша хохочет, не слушается: рвёт хозяйку за волосы и плюёт в лик хозяину. Крики её — о мире без Долгозимия, на языке непонятном. Схватят её — из подземья выволокут. Летом зарежут, Зимой поодаль бросят — всё живейшей картиной встало в памяти Дарьи, но то воспоминания чужие, на уроках Сирин почерпнутые.
Как же эта кликуша не сгинула? Или выгнали поздней весной? Каким чудом Господним она этим летом разносит скверну по лесу…
Палач кивнул Саве и Свири. Охотники вылезли из укрытий, тайком принялись обходить. Дыхание Дарьи обмерло: она вглядывалась, что с ней сделают. Никто не бил её, не царапал — она сама себя ранила, стараясь выцарапать глаза.
Под ногой Савы хрустнуло стёклышко. Кликуша вскинула кошму волос с запутавшимся в них мусором, но не оглянулась, а уставилась на развязанные лики у истуканов. Её губы скривились, как трещина. Схватив попавшиеся под руки мешки, она заковыляла к подножию.
— Слетели, с ошибкою!
Рассмеявшись, Яр вышел из-за плиты. Что за охота на полоумную? И Дарья подня́лась, улыбаясь и трепеща. Но даже тогда одержимая не сразу заметила их, всё пыталась накинуть мешки на маковки идолов. Лишь на топот Вольги она оглянулась и прижалась спиной к истуканищу.