Разыдись, темно,
Разгорись, добро!
Засверкай светло,
Яри, ясное Солнце красное!
Стани-стань доли,
Яко Род вели!
Яко Род вели —
С неба до земли! Гой!
Хор крепких мужских голосов повторял за Воисветом. Интересно, сколько в Землянке воинов? Должно быть не меньше сотни, и служба их — в ожидании набега, а война — хлеб. Иначе жить, да и умирать тоже они не умеют. Сгони на войну оседлышей — те потянут лямку безропотно, но со скомканными, хмурыми лицами. Из раза в раз в горнило войны входят лишь те, кто верят, что без меча — нету чести, без князя — нет славы, а без братства — победы. И нет ничего ценнее того понимания, что рядом такой же, как ты — умелый защитник земли предков, что в бою не оставит и будет твёрдо стоять перед лицем врага. Упрямое понимание то и скрепляет язычников духом единства и порождает в сердцах истинного, по их вере, бога сражений.
Женя зарисовала карандашом капище возле написанного. Зарисовала она и Ждана с Антоном. Ждан мог бы сейчас стоять с единоверцами, но остался рядом с конвоем. Бок о бок с Антоном, крещённым язычником из отряда Василия, он следил за ходом обряда. Время от времени они негромко переговаривались. Может быть вспоминали молодость, хотя служили в разное время и разным правителям.
Дверь за спиной Жени скрипнула и на крыльцо вышла женщина — та самая, которую она видела возле колодца. Остановившись возле плеча, принаряженная, в серебряном монисто и кичке, она вытирала руки о фартук. Запахло жареным луком и парным молоком, будто бы женщина всего на минуту выскочила из кухни.
Воисвет продолжал говорить у огня с воздетыми к дубовому лику руками:
— Отче громам Перуне, вышних ратаю! Стани средь нас и услышь, яко славим тя! Пребуди вовеки с нами в огне и в железе! Во всякой рати честной, за дело Правое! Даруй нам силы для брани неустанной! Да крепи, Дубове, всегда на страже стояти! Дабы разить супостата ведомого и неведомого! Разити всякого ворога, не во зле и возмущении, но по Прави и Воле Родовой! Славься Перуне! Гой!
— Не проголодалась ли, девонька? — заботливо наклонилась к ней женщина. Голос её звучал кротко и мягко, как топлёное масло. — Может, на кухонке покормить?
— Спаси Бог. Я со своего стола сытая.
Женщина с пониманием кивнула и оглянулась на капище.
— Любопытственно что ль?
— Я всякую правду ищу. И о язычниках тоже.
— О язычниках, вот ведь… — кивнула она на мужчин и улыбнулась тихой улыбкой. — Это ведь Сердце их. Они к огню тянутся не потому, что воеводой приказано или волхвом велено, а потому что так правильно — надо. Надо рядом стоять, на огонь вместе смотреть и друзей помянуть.
— Истукану я бы даже в память друзей не поклонилась. Творцу надо кланяться — не творению. «Не поклоняйся кумирам и не служи им, ибо Господь твой — ревнитель».
— Хорошо ты сказала, по-книжному, — не отрываясь, смотрела на обряд женщина. — А в Землянке люди всё больше говорят по-простому, о своём, о насущном. А о суровом и нечего говорить, и так знаем: первая мы опора для Поднебесья. Только вот послали нас стоять перед степью одних: не в грудь мечом, так в спину стрелой. И не заплачет никто… никто по нам не заплачет… Ребята уж думали: за крепостными стенами нам помощи нет. А тут вы приехали, наш огонь разожгли, про родную сторонку напомнили.
Женя поглядела на неё искоса. Кухарке было за сорок, но глаза ясные, простоватые.
— Видно, вы Дружину хорошо понимаете.
— Не владычица я, меня Всемилой зовут — можно ко мне и на «ты», — тепло сказала кухарка, но как глянула на дружинников вновь, так опять погрустнела. — Да что мне, бабе глупой, понятно? Третий год с ними живу, по имени каждого знаю, и кого магометане убили, и кого раны или хвори отняли. Ещё по-бабьи трусливо скажу, что возьмут нас степняки — не сегодня, так завтра. И страшно, девонька — ой, как страшно… Землянка им — на один малый скок к Поднебесью. Да не мне судить. У меня, вон, своя «война»: спозаранку с квашнёю воюю, чтобы днём хлеба на всю крепость напечь.
Дверь распахнулась, и на крыльцо выскочила женщина — молодая, в льняном платье с чешуйками и в серебряном обруче, но в таком же перепачканном мукой фартуке. Синие большие глаза негодующе полыхнули на пожилую кухарку.
— Всемила, братчина-то! — горько вскинула она резной ковш с ручкой коловратом и кинулась вниз по крыльцу.
— Куда ты, любушка! — всплеснула руками Всемила. — Стой, Светолика! Не лезь, Соколика позови!