— И один в поле воин, коли идёт на рать он с Даждьбогом на челе, с Перуном в деснице и с Велесом в Сердце Вещем, — попытался ободрить Воисвет. — Берегиня про вас не забудет. Сегодня дела свои правит, чтобы Землянку и всех людей Родных от грядущих невзгод уберечь.
— Как бы она там свои дела не правила, пускай поторопится, — мрачно пригубил Кочебор пиво из резной кружки. — Не Землянка магометанам нужна. Они на Китеж пойдут. Озёрный Город от христиан и Нави дальше всех притаился, а для муслимов он ближе всего вместе со своими теремами резными, капищами богатыми, конюшнями серебряными, воротами золочёными, волхвами толстозадыми да девками красными.
— Не бывать тому, чтобы Китеж от руки вражьей пал, — приосанился Воисвет. — Озёрное капище Святой Город хранит. Роду Духом служим, Духом утверждаемся, Духом бодрствуем, от Духа — Меч Правды получаем, им же с кривдой ратаемся. Ясным умом войско тёмное превозможем, а доброй силой супостату хребтину сломаем.
— Экий ты, волхв! — усмехнулся Василий, будто услышал речи подростка. — А ведь давненько я в Китеже не бывал, вот и запамятовал, какие вы краснобаи… да и ты, кто таков и чьих будешь? Слушай… — повернулся он к Кочебору, — а раньше-то мы его в Поднебесье, кажись, не встречали? Он при новых хозяевах, что ли, к верховоде прилип?
— При Ване я у Старцев в ученичестве был. А до верховоды, как доселе и сказывал, далеко мне: молод больно, — сам попытался ответить за себя Воисвет, но никто его даже не слушал.
— Был бы в Китеже — знал бы, — хорошенько глотнул Кочебор. — Сам на выселках третий год. С кем там на капищах, в кремле, да в святилищах бултыхаются — не моего ума дело. Много кто сейчас за венец владычицы жизнь и честь, как медяк разменяет. И хозяйка теперь — лишь она: новая метёлочка и метёт по-новому.
Василий со значением кивнул и недоверчиво покосился на Воисвета, как будто прямо сейчас у него за спиной сверкал трон Берегини.
*************
В ночь после битвы в Монастыре готовились к нападению Нави на лагерь Небесной Дружины. Сергей знал: Волки приходят по темноте, когда люди ничего не видят без света. И всё же, после захода солнца, набег так и не начался. Четыре племени не попытались добить раненую Дружину, и конечно же вовсе не по доброте сердечной. Навь не спешила пересекать открытое поле, а значит скоро к ним придут новые племена.
Раненых христиан и дружинников перевязывали в лазарете. Пераскея привела с собой много лекарей, да и волхвы врачевать умели, но слишком много людей в лесу искалечили дикари. «Поспешила Берегиня, загубила народ!», — говорили в стенах и за стенами Обители. Христиане рассуждали открыто, а вот дружинники исподволь.
Рано утром на лагерную площадь под конвоем вывели Радима. К тому времени по приказу Берегини сколотили висельницу и собрали дружинников вокруг места будущей казни. Пришёл и Сергей. Он наблюдал и слушал, как Хотимир зачитывает приговор, в котором чёрным по белому объявлялось, по чьей вине проиграла Дружина, что именно Радим предложил нападение в лоб, и ни слова о том, что ещё говорилось на военном совете.
Всю вину перед Дружиной Радим взял на себя. Быть повешенным — великий позор. В Поднебесье так поступали только с ворами, предателями или за дезертирство. Радиму связали руки, натянули мешок на голову, поставили на чурбак и выбили из-под ног опору. Китежский воевода задёргался, как рыба на леске, и спустя две-три минуты затих. Но за это время каждый дружинник увидел, как тяжела рука у владычицы. И лишь тогда неудачная битва для всех завершилась.
Сергей знал прекрасно, для чего нужна была казнь и что во многом Радим сам подписал себе приговор. Но всё же с этой жестокостью, близкою к Навьей, примириться не мог и в подавленных чувствах вернулся в Обитель.
Он взошёл на монастырскую звонницу, с которой обозревался весь лагерь Небесной Дружины. Большими белыми одуванчиками посреди зелёного поля вспухли шатры и палатки. Будучи там, Сергей подмечал, как поставлены укрепления. За ночь лагерь ощетинился кольями, дружинники копали траншеи и стрелковые ячейки, землю вываливали на бруствер и собирали для вала снаружи. Машины съехались бампер к бамперу, как ограждение, пушечную батарею отвели много дальше. Но пушкари всё равно могли дотянуться, как до Нави, так и до Монастыря.
Белые знамёна колыхались на утреннем ветру. Над синим лесом разостлалось затянутое серой дымкой летнее небо. Воздух на звоннице холодил грудь. Взгляд Сергея невольно перетёк на Монастырь. Купола вокруг — серые: он сам велел перекрасить их золотые луковицы, чтобы не распалять жадность разбойников. Но от этого красота монастырская ничуть не поблекла. Обитель охватили белые стены с зубчатой кромкой и башнями. По всем высям, от надвратных церквей до маковок храма, статно сияли кресты. Маленькие часовенки, будто сброшенные монашеские скуфьи, примостились возле дорожек в Парадном Дворе. Одна церковь, как богатая государыня, раздалась вширь, хвалилась белизной апсиды и изгибами арочных сводов. Другая, подобно строгой монахине, подтянула бока, точь-в-точь показывала пример для послушниц — малых надвратных церквушек. Двухэтажные кельи — длинные, как купеческие склады, тянулись вдоль стен на востоке.