Белокаменный Монастырь не хуже Небесного Града хранил последний оплот истинной веры. Вдали сверкала серебряная река, солнце золотило равнину, тёмный лес наползал к Обители с севера. Ну, а с юга — свободно, только шатры иноверцев снежными горками покрыли изумрудное поле.
Вот какую красоту доверил Господь в руки Сергею, вот за что он двадцать Зим к ряду боролся с бандитами, Навью, язычниками. Позади висел большой, бронзовый колокол, звук которого в своё время и привёл его в Монастырь, а, по правде сказать, к судьбе своей, своему выбору.
Раньше он думал, что одна любовь вывела его из мрачных нор к людям. Но любовь оказалась хрупка, словно малое зеркальце. Слепым звериным желанием он разрушил её. А когда любовь умерла, остались истинные дары, ради которых и призвал колокол.
Сергей шёл в Монастырь, желая спасти свою душу от Зверя. Но выходило так, что христианам не нужен был благой праведник. Если непослушание — повысь голос. Если беззаконие — прояви строгость. Если война — покажи силу. В обмен на спасение душ человеческих, он словно отдавал на заклание свою душу.
«Воистину, неисповедимы пути, а человек будущего своего знать не может», — подумалось на белокаменной звоннице.
По каменной лестнице застучали шаги — он услышал их по-звериному чутко. Чтобы выжить в лесу, Сергею опять пришлось выпить крови, и теперь Волчий Дух не успокаивался. Да, к нему поднимался всего один человек: шаг лёгкий, уверенный. Вот и запах цветочных духов долетел до чутья.
На звонницу поднялась Берегиня, сама — в белом платье с мелкой чешуёй по плечам и затылку, и с серебряным венцом поверх платка.
— Неласкова твоя стража, — подошла она ближе. — Так хорошо стерегут, что со свитой подняться не дали. Пришлось одной всходить до тебя. Дошёл слух, что на Монастырь нынче утром любуешься.
Она окинула взором умытый в лучах Монастырь.
— И правда, многое отсюда увидеть можно… Но невелик Монастырь — Китеж побольше будет. А красив, как северный камень, — похвалила владычица. — Да и место хорошее в Междуречье.
«Хотела бы ты этот камень себе, да в корону?» — подумал Сергей, но сказал вслух:
— По благодати место монастырское выбирается, где Господь знак подаёт. Сначала одна келья ставится, а как двенадцать иноков соберутся, тогда и Обитель отстроят. Возле Монастырей, говорят, всегда места велелепные.
Белый стан Берегини рядом с его тёмной рубахой выглядел слабым, словно вылепленным из снега. Такую бы заслонить собой и под солнечные лучи не показывать — не ровен час, растает.
— Мы свои капища ставим тоже в Местах Силы Природной. Природа — и есть тело Родово, а человек Родным Духом полон. Только вот мала ваша Обитель для города и велика для святилища. Самые большие капища наши в одном Парадном Дворе уместятся. Люди простые и вовсе домашним капищем в красном углу живут: малых Чуров поставят на рушник, а то и вовсе Свято повесят. Истинный Храм строится не руками, а Сердцем. В Сердце Вещем — сокровенное капище наше, где не на показ мы Богов Родных чтим, не ради обряда, а ради пользы душевной. Тут же вокруг меня чужестранное, иноверное. Как не взглянешь на Монастырь, величие страхом берёт. Истинная же любовь — из Родного до великого произрастает, коли её не томить. Да и не хочется мне мужика грозного над собою бояться...
Сказав так, Берегиня особенно твёрдо прошлась взглядом по крестам над куполами:
— А ведь накажет, если что-нибудь не по нему. Он сидит высоко, да глядит далеко, как на башне, во много раз выше, чем эта звонница.
— Бояться нужно не наказаний Господних. Бояться нужно любовь Его потерять, — по-своему понял Сергей. — Господь любит нас больше, чем мы Господа. Любили бы мы больше, грешили бы меньше.
Берегиня грустно про себя улыбнулась. Значит, вовсе не о Боге она говорила… неужто о том, кто равен самым жестоким богам у язычников?
— А скажи-ка мне, Волк, почему у ваших крестов по восемь концов? Так исповедуете?
— Бог за шесть дней мир создал, а в седьмой день почил. Столько же времени наш мир и простоять должен. Один день у Бога — всё равно что тысяча Зим. А в восьмой день — Страшный Суд и начало Будущей Жизни. Кресты наши — знаки Грядущего, вечного, всему мирскому и тленному неподвластного.