Тут уж Женя не вытерпела:
— А не противно вам это — с чужой женщиной мужа делить?
Всемила поглядела, непонимающе.
— Вы ведь запомнили, как ваш дедушка свою единственную жену любил. Тогда ведь не по диким суевериям жили, до скотского блуда не опускались и по десять жён не заводили. Как мог предок ваш бросить единственную супругу на холоде, когда не муж без жены, не жена без мужа, но будут единая плоть. Это бы он сам себя, получается, бросил, половину своей жизни оставил бы замерзать под метелями. Ваш дед понимал, а вы нет? Как до такого дошли, что вами молодая девка командует и вас же высмеивает?
— Ох, любушка… — сокрушённо опустилась Всемила на залавок у печки. Усталые руки, припорошенные мукой, легли на замызганный фартук. — Пожила я единственной, много горя хлебнула. Первый раз отец меня в пятнадцать Зим выдал, да за лентяя. Зима на дворе, холодно, а изба мёрзлая. Палец о палец с матерью своей не ударят, всю работу — и стирку, и готовку, и по дому — на меня свесили так, что из сил выбивалась. Затемно ложилась, до солнца вставала. А к осени дочку маленькую родила: глазки синие-синие, волосики светлые. Как вспомню, так до сих пор сердце сжимается! А она захворала Зимой, в холодной избе-то, да и скончалась, золотко моё, солнышко... — заплакала Всемила, вытирая слёзы о фартук. — Тогда я от них обратно к отцу убежала. Второй раз меня через четыре года за знакомого выдали, торговца богатого. Трёх Зим не прожили, а он долгов нахватал и меня одну бросил. Ко мне в дом за долги пришли спрашивать, вещи вынесли, и его, и мои, что ещё родители в приданое дали, а меня саму на улицу выставили. Отец с матерью тогда уже померли, к братьям и сёстрам подалась, ведь шестеро нас. Думала уж доживать и племянников нянчить. Двадцать пять Зим самой, два раза замуж ходила, больная: кому я нужна?.. Старший брат в Дружине служил, там подговорил товарища на мне жениться. Десять Зим прожила с Савелием, дружинником тем. Хороший был мужик, молчаливый, у Вана на службе своим десятком командовал. Только как напьётся — драться лез, а кулаки у него пудовые, всю спину мне отшиб. Но редко бывало. А потом Берегиня в Китеже воцарилась и нас с полком Кочеборовым в голые степи отправила. Пока землянку мы строили, магометане в первый раз налетели, и Савелия моего посекли. Кочебор ещё с Китежа его знал, вот и утешил — второй женой меня принял. Первая у него давно померла, Светолика молоденькая совсем, а ему сына растить, Соколика. «Хорошая мать, — сказал, — парню требуется». Помог вдове одинокой…
— Да какая же это помощь? Одно понукание! — не могла успокоиться Женя. — Жениться ведь можно и на красоте, и на молодости. Иные на богатстве женятся или на роду знатном. А ваш воевода на хорошей матери, значит, женился?
— Да какая я «хорошая мать»? Один-то ребёночек у меня был, а потом по здоровью не рожала. И теперь Кочебор Светолику чаще зовёт, сыновей хочет. А молодке так страшно, что она себя-то не помнит, ей степняки в каждом облаке пыли мерещатся. Дружина ведь с жёнами на новое место пришла, крепость строить. Тут девяносто семь мужиков степь сторожат и холостых мало. А в набеге посекли бабёнок вместе с мужьями, кого в суматохе и угнали. Вот Светолика, любушка моя, и насмотрелась.
— Не от страха детей не рожают, — отложила Женя нож на доску. — Всякая мать по Божьей воле зачинает и ребёнка в чреве вынашивает. Послушание это наше, от Господа. Ребёнок в утробе, что долг перед Богом. Если нет детей — жди и со смирением молись. А нет смирения молиться, значит и Божьей воли на семье вашей нет.
— Это ты правду сказала, не может смириться она, — подхватила Всемила. — Теперь-то дружинники жён своих в Поднебесье отправили, а Кочебора я упросила остаться. Мне в Поднебесье некуда больше: родне самой тесно, я им там как бельмо на глазу. Светолика прознала о моей просьбе и с дурного ума тоже осталась, хотя у неё в Китеже и мать, и отец, и живут хорошо. Это я нашу любушку заточила, обманщица да разлучница, в чужое счастье залезла. Не может она ехать в Китеж, пока я при Кочеборе, вот и мается в крепости… Не с хорошей жизни во вторые-то жёны идут. Нашепчет Светолика Кочебору про меня сплетен и прогонит он меня вон. Куда мне тогда? Нешто бродяжничать?
— Не прогонит он вас без вины, — Женя сама подошла к печи и перевернула оладьи, о которых Всемила опять думать забыла. — «Тот, кто отпустит жену свою, не уличив в прелюбодеянии, тот сам прелюбодей». И не могут расстаться люди никак иначе, кроме как по зову часа смертного. Не напрасно жена и муж верность хранят. Муж при доброй жене свою душу спасает, и жена за добрым мужем спасается, без всяких третьих.