У Светолики в глазах чуть не потемнело. Лют подхватил пальцами локон, выбившийся из-под очелья, и ласково откинул ей за ухо.
— Неужто ты на чарочке не погадаешь? У Ксени власть в руках, всё Поднебесье ей кланяется, зачем ей святилище? Изяслава, говорят, одряхлела, преемницу себе ищет, да нет чаровниц, кто в предсказаниях не ошибается. Пусть Звезда Северная из-за тучи невзгодной выглянет, пусть ножки твои сызнова по садам Макошиным пробегут…
— Пусть… хорошо бы, — еле выдохнула Светолика. Светлый образ из прошлого застлал всё насущное. Она снова видела себя на берегу озера, в белых лёгких одеждах, перед кумиром Макошиным, с чирами и серебряной чарой в руках.
— Если поможешь мне, я словцо кому надо шепну, — подступил Лют с клятвенным взглядом. — Не любят в Китеже Кочебора… Но у него браслет есть: змейка с рубиновыми глазка́ми. Как муж уснёт, ты Удачу его мне принеси.
— Да как же? Он ведь утром проснётся и сразу увидит! — кольнул холод по венам.
— Так я ведь только полюбоваться хочу — не забрать. После назад отнесёшь и на руку мужу наденешь. Пять минут — разве много?
— И за это ты меня из Землянки к Берегине вернёшь? К Изяславе? — расцвела в Светолике ещё подточенная червячком сомнения вера.
— Слово в нужные уши скажу. Или не видела: Кочебор меня за стол с собой посадил, потому как я целую жизнь при власти.
Взять Удачу у мужа, принести в кухню и вернуть браслет — пока он не проснулся. Сон у хмельного Кочебора глубокий, почти что мертвецкий. Даже не позвал Светолику сегодня. И пусть.
Сегодня она сама зайдёт в супружескую опочивальню за своим счастьем.
*************
— Спасибо, вот тебе ещё подарочек… — вложила Фотиния в руки маленькой, больной девушки полкуска земляничного мыла. Та улыбнулась, понюхала ароматный кусочек, хотела лизнуть, но Фотиния убрала мыло в горку подарков на больничной кровати. Тут же и гребешки, стеклянный брелок, бусинки и колечки. В другой горке: леденцы, пряники и печенье. Всё, чего в Монастыре в праздный день не хватало, теперь пряталось под одеялом у Снежки.
Как только соседки по палате вышли на процедуры, Фотиния заглянула к ней в белом халате, марлевой маске и белой шапочке, под которой спрятала волосы. Одни глаза видны — большие, опасливые и серые. Этим глазам Снежка доверилась, хотя прежде ни с кем из медсестёр не откровенничала. И за каждую историю о племени Нави, Фотиния дарила ей что-нибудь вкусное или красивое.
— А вот ещё расскажи, видела ли ты у подземников вещи какие, из металла светлого? Может ели они из посуды такой или украшения такие носили?
— Вот… — показала Снежка серёжки с янтарным камушком у себя в ушах. — Ладо мой одарил. А в норе не видала. У мати нетуть железа светлого, токмо бусы с клека́ми, да из стекляшечек. У Олеськи ни колечка нет, у Риты, ладной моей, много всякого. А серебра нетуть.
— Да-да, серебра, — подхватила Фотиния. — Видела ты его в Навьих норах?
Но Снежка замотала гладко расчёсанной головой. Фотиния передала ей дешёвое медное колечко и сразу спросила:
— А в норах часто болеют? Выздоравливает кто-нибудь от кровавого кашля?
— Девицы-то все больные, здоровых не видала, — скользила блёклыми глазами по лицу Фотинии Снежка. — Егда помирают — их наверх сносят. А до того кровь горлом идёть, харкают дюже, дыхать больну.
Пока Фотиния слушала, поплотнее натягивала маску на нос. Хотя именно эта чернушка, не в пример остальным, шла на поправку, и кашляла реже, и ночью спала хорошо, и ела с большим аппетитом. Крови в мокроте — одни редкие крапинки.
— А подземники не болеют? — отдала Фотиния печенье в сахарной пудре. Но только Снежка хотела ответить, как дверь палаты открылась и на пороге замер Егор: в таком же халате и шапочке, но в респираторе. Сначала он не узнал Фотинию, думал, что это одна из медсестёр. Но она суетливо поднялась, подобрала сумку и пошла прочь. Снежка тут же накрыла подарки одеялом и залезла на койку с ногами.
— Фотиния, а ты чего тут?! — окликнул Егор, но она уж бежала по коридору прочь из женского отделения.
— О чём вы с ней говорили? — прошёл к кровати Егор.
Снежка глядела исподлобья и поджимала сухие губы. Ни с кем из монастырских она не общалась, тем более с ним.
— Чего ты молчишь? Нельзя ей сюда! Ну, про что говорили?