Сначала она удивилась, но как только расстелила одеяло и села, то поняла, что лучше бы ей дали самую чёрную, неблагодарную и даже пустую работу. Вся стая трудилась, как и полагалось дозорным в походе, а она не делала ничего. И любви матёрых ей это не прибавляло. Но выпрашивать себе поручение, если вожак сам не выдал — не принято.
Олеся взялась разбирать винтовку, хотя сегодня из неё не стреляла и почистила ещё в логове, да и патроны забрали. И всё-таки лучше лишний раз проверить оружие, чтобы в бою не подвело ни тебя, ни сородичей.
Над трескучим огнём подвесили котелок. Вскоре вожак каждому разлил по миске похлёбки, кроме Олеси.
— Коли мати в дорогу уснастила, тако жрати своё! — засмеялись матёрые, хотя не стеснялись ужинать отнятой у неё же едой. Олеся украдкой жевала кислицу, чтобы приглушить голод.
Огонь затушили, золу прикопали. Родогор отправился караулить. Другие начали устраиваться на лёжках. Олеся давно приготовилась и залезла к себе под одеяло, но спать ещё долго не собиралась и на всякий случай готовила нож возле бока. Земля рода больше не хранила её. День в дороге на север — невелик путь, но даже здесь, чтобы не тяготиться дочкой Деяна, её могли зарезать во сне.
Не думал должно быть отец, когда предавал племя, что его дочери выпадет ночевать с обнажённым ножом посреди своих же сородичей.
— Олеська, ноне со мною согрѣваешися, — низким голосом приказал Буривой. Олеся мигом напряглась под одеялом и уставилась большими глазами на вожака.
В холодные весенние ночи и ближе к осени состайники помельче всегда спали с Волками крупнее, чтобы не проморозиться. И Буривой постелил на двоих. Только вот ночь была тёплой, и лето выдалось раннее.
— Азмь въ своёмъ Тепле, — окинула Олеся стаю глазами. Никто не смеялся, всякий кутался наглухо, будто бы ночь и правда подступала морозная.
— Ты вожда не слухашь? — стоял Буривой возле лёжки и твёрдо смотрел на Олесю. — Ноне со мною согрѣваешися.
Она помедлила, словно решаясь, но спрятала нож и подошла к Буривому. Нельзя отказаться. Только если сородич тяжело ранен, его оставляли в покое, да и то не всегда. Моровые холода могли обрушится во всякую ночь. Тут хоть к голодной медведице, а прижмёшься.
Олеся легла с Буривым, но повернулась спиной. Вожак, покряхтывая, устроился ближе, охватил её лапищами и прижал к себе крепко.
«За живот — тамо, где пояс. Клинки щупат», — промелькнуло в уме. Спать вместе, с обнажённым ножом в руках, не позволялось, как недоверие к сородичу. И руки Буривого не дадут ей вовремя вынуть клинок, когда остальные навалятся. Руки…
Руки вожака начали шарить ей по груди, поползли между ног. Буривой тяжело засопел в ухо:
— Ну ще, блудня? Близѣ, а́змь и ты, да согрѣемся.
Он взялся расстёгивать куртку Олеси, для того убрал руки с пояса, и она немедля попыталась выхватить нож.
— Не противься. Убью. — Сжал Буривой за запястье и сипел дальше. — Ще же ты о чести воспомянула, Деянова дщерь? Али зарѣжеши своихъ, ꙗкоже отецъ? Ꙗкоже моего́ родича…
Олеся ощутила, что и другие не спят и прислушиваются к Буривому. Если она закричит, то помогут, но не ей — вожаку.
В Навьих стаях почти не бывает охотниц. Мужская стезя — слишком тяжкое бремя для весты. Но запястье Олеси перетянула белая нить: не сидеть ей в норе под надзором братьев с отцом, не хранить себя до Ночи Костров, а ночевать в лесных дебрях со стаей.
Олеся вспомнила мать с сестрой и закусила губу. Если она не вернётся, то что с ними будет, что с Риткой? Ведь и она с белой нитью скоро в стаю войдёт, хоть мала ещё. Кто её вырастит, выкормит? Кто их с матерью защитит?
Жёсткие ладони вожака залезли под нательную рубашку под курткой. Зубы старым пошибом вцепились в загривок. Но тут он нащупал на её шее деревянный кругляш с руной весты. Буривой замер и, отпустив затылок, пригляделся.
— А-а, — улыбнулся он, как догадавшись. — Лелина метка? Хитришь, Деянова дщерь… Значит истинно, сгубити нас восхотѣла?
Метка Лели, богини весны, первой любви и невинности, хранила девичью честь в Навьем роду. Любой, кто покуситься на отмеченную Лелей Волчицу, будет иметь дело не только с отцом и братьями, но и со всем племенем. Отца у Олеси не было, братьев тоже, в племени решала Ведунья, а Владе самой хотелось избавиться от потомка Деяна. Но Олеся была не простой вестой, а охотницей Нави. И за честь свою могла убить без суда.
— Ну так вынь клинок да сгуби… — Буривой отпустил запястье. — Порежь мя, а опосля и всю стаю. Да в логово со своею деревяшкой вертайся. Али не моя ныне нощь, Деянова дщерь?