— Войдите!
По голосу ему показалось, что Женя вовсе спать не ложилась. Или что-то услышала? Он сдвинул дверь полутёмного купе. На откидной полке аккуратно разложены листы с записями и раскрыты тетради. Женя отцепила фонарик от пистолета и при его слабом синем свечении пыталась переводить какие-то руны. Воисвету почудилось, что голубые глаза у неё отразили сияние, как два маленьких зеркальца.
Женя сидела в торопливо накинутом голубом платке с расплетённой косой и приветливо улыбалась. У Воисвета сердце кольнуло, что он не может ответить ей той же улыбкой.
Не зная, как можно смягчать, Воисвет признался, как есть: Светолика попалась, конвой оцепили, Василий с Волкодавами под прицелом пушек во дворе крепости. Лицо Жени нахмурилось. Он пересказал обо всём, про что знал, и про условие Кочебора: если она не придёт к нему ночью, то машины из Землянки не выпустят.
— Послушай, надо открыть воеводе, что ты дочь Настоятеля, и тогда ни один волос с твоей головы не упадёт, — торопливо прибавил он. — Кочебор ссориться с Монастырём не посмеет. Если же я напомню ему про жетон Берегини…
— А с Василием что тогда?
Волхву нечего было сказать. Нрав у Кочебора крутой, так просто от мести он не отступится.
— Сказать по чести, так его надо выдать. Кочебор зол на Люта, но по-мужски они как-нибудь разберутся: друзья всё-таки… пусть и в прошлом.
— Нет, Воисвет, я пойду, — стянула платок Женя и укутала плечи, будто внезапно озябла. — Не так стыдно мне перед отцом повиниться, чем душу свою прятать за другими.
Воисвет онемел, но с негодованием опомнился.
— Женя, постой… подожди! Можно ведь сделать иначе! Мы под покровительством Берегини, батюшка твой — монастырский владыка. Имя Настоятеля — не пустой звук. Никто не посмеет коснуться!
— Из-за меня это всё, — улыбнулась она через силу.
— Вот ещё! Да с чего ты это взяла?
— А с того, что я солгала, и не единожды. Всё хорошо, Воисвет. Ты только проводи меня…
— Да не поведу я тебя!
— Тогда я одна пойду. И пусть будет, что будет.
Воисвет не мог совладать с возмущением. Он открывал и закрывал рот, хотел встать поперёк порога. Но ему ли, волхву, злиться перед христианкой? Не мог он придумать третьего способа, как отвести беду от конвоя, и что бы не предложил, Женя всё равно не согласится, будто сама на себя груз чужих грехов возложила.
Борясь с бунтующим сердцем, он первым поднялся из вагона. За ним вышла Женя в сорочке, всё с тем же платком на плечах. Дружинники оглянулись на её простоволосую голову в темноте. Волкодавы открыли машины и вышли. В конвое Василий успел похвастаться во всеуслышание, как загулял с женой Кочебора.
Женя не поднимала глаза. Воисвет словно кожей ощутил волну тягучего, сжигающего стыда от водителей и охранников, знавших её в Монастыре ещё совсем маленькой девочкой. Мужики, от чьих крепких слов металл вдвое сгибался, кто слушали Василия и только в усы посмеивались, теперь хмуро глядели на них исподлобья.
— Ну и чё смотрим, ребят? — зашипел Семён. — Нешто мы не охрана?!
— Уймись… — осадил тысяцкий, словно порядок поддерживал.
И стыд превратился в иное — в твёрдую мужскую обиду. Нет, никто без приказа не накинется на дружинников, не захватит Землянку, не вытащит Кочебора на суд, но всякий смотрел на Женьку — свою Женьку, из Монастыря — как на дочь в рабстве.
*************
Кажется, упади она, и её тут же подхватят верные руки, и эта опора станет прочнее, чем защита отцовского имени. Если и был у неё где-то в мире ангел-хранитель, то теперь он спустился к ней за спину и ступал вслед за Женей — всеблагий, надёжный и чистый, как любовь матери.
От того высохли слёзы и развеялись страхи. И на душе, и в голове прояснилось. Женя вспомнила повесть о двух супругах, мельком услышанную ей в детстве.
На крыльце она повстречала Соколика. Красную повязку он снял и упрямо взбуривал глазами на Женю. Она не сдержалась, чтобы не улыбнуться. Мальчик был готов защищать свою крепость даже от христиан, пусть наверняка не до конца понимал, зачем её повели к отцу, и что же такое на самом деле конвой.
В следующий миг Воисвет открыл дверь, и Женя вошла за ним в горницу.
— Любушка моя, девонька, что ж я наделала?! — налетела на неё у порога заплаканная Всемила. В горнице, где ещё днём праздновали наречение, скамьи опрокинуты, стол перекошен, ходики со стены сбиты, словно здесь буйствовал пьяный. Пожилая жена воеводы причитала сквозь плач.
— Кому я красу твою отдала! Не со зла намолола, прости меня! А как могла не сказать? Он ведь муж мой!
Всемила задыхалась, будто потеряв себя от испуга, и Жене подумалось, что она повторяет обрывки той речи, которой убеждала себя, Светолику и Кочебора всю ночь.