— С простым говори просто, с мудрецом говори притчами. Но правильно вы про ложь сказали. Начинать надо было с правды. На восток едем, за топливом. Грузовики — это танкеры для горючего. Цистерна каждая — на сотни литров новогептила. Зима эта может быть Моровой — Воисвет знает…
— А нам не сказал. — Опустил голову Кочебор. — В этом вся суть верховодова. У нас Зимой в крепости кизяком топят, едва до весны доживаем. Если Мор — то все начисто вымерзнем. Если раньше магометане приступом нас не возьмут. Берегине мы так и эдак в Китеже не нужны. Пусть уж лучше тут, у степей…
Кочебор поставил чашку и налил себе браги. Выпил, поморщился и занюхал печёной картошкой.
— А Люта ты давно знаешь? — спросил он, откусывая.
— В первый раз с ним в конвое. Но Монастырю он верно служит. Окрестился пять Зим назад, и теперь носит имя Василий.
— Василий… — усмехнулся Кочебор с комками картошки в зубах. — Нет уж, милая, Лют он и останется лютым. Значит, не знаешь?
Он нагнулся поближе и минуту молчал с налипшими на кривых губах крошками.
— Вот что, Женька. Ты с востока домой не вернёшься. С такими, как Лют, тебе путь в один конец.
Женя опустила глаза, теребя ноготь.
— Похожа ты на нас. Тоже смертница. Вроде бы и жить надо во всю блажь, во всю волю, коль жизни этой самой почти не осталось! А ты, как и мы — честь по чести, да по уму, да на совесть. Мы с мечом в руках перед степью, а ты с верой в сердце умирать едешь.
Воевода ударил по столу. Загремела посуда и пролилась брага. Но тут же он стих и надолго умолк. Мутная струйка журчала из опрокинувшейся крынки на пол.
— Знаешь, чего я тебя позвал? Лгунья ты, но сейчас мне правду сказала. И за это — ценю… А ещё сын мой, Соколик, сегодня дружинником наречён. Видела? Он на три зимы моложе твоего, а уже загубил одну душу, крови попробовал. Пацанёнок ещё, сопля… — воевода бранился с ухмылкой. — А сердце-то смелое, бойкое. Шкуру свою за дружиной не спрячет, под стрелы и пули степняков сунется. И ты уезжаешь на смерть. Слушай… — тяжело вымолвил он, — не силой, не по принуждению, а честно прошу: ляг с ним сегодня, — поднял глаза воевода. Налитые свинцовым сочувствием глаза. — Одну ночь, и уедешь за Пояс — больше вам не видаться. Ты нетронутая, из христианок, и он тоже вырос в Землянке. Пусть хоть что-то хорошее у вас, сколько бы не прожили ещё, будет. Это всё… — широко окинул он взглядом кровать и стол с яствами, — вам. Иначе он сердце по-дури подставит. Не за что ему будет держаться, жить будет не для кого. Пообещай ему, что вернёшься, чтобы ждал тебя. Много прошу, а?.. И откажешь?
Женя вспыхнула. Она вспомнила мальчика на крыльце и как Соколику на капище повязывали голову красной тканью, и как он оглядывался на неё в игрищах. Соколик хоть невысокий, но крепкий и стройный. Через пару Зим годится в мужья. Живи он в Монастыре, так сразу нашёл бы невесту. Будь она сама из всебожниц — охотно бы стала ему супругой.
— Без брака — грех. С язычником — грех. Ради одного своего счастья — тоже грех, — тихо потупилась Женя. — Не хочу христианкой на одних словах называться, а в делах прегрешения творить. Но спасибо…
Кочебор вздохнул во всю грудь, помотал головой, как тянущий неподъёмный груз вол, и тяжело откинулся в кресле.
— Значит, откажешь… За что же ты меня благодаришь, ежели я не почтил твою веру?
— За соблазн. Сын у вас очень славный, — подняла глаза Женя.
— Может и правда ты христианка, не то что дружки твои, — ухмыльнулся рассечённой губой Кочебор. — Ну что же, я своё слово сдержу и неволить не буду. А за правду о Море — ни Люта, ни конвой ваш не трону. Иди с миром. Если твой Бог только есть, пусть приглядит за тобой. Встреться мы Зим эдак пять назад, когда я при Ване полком Озёрным командовал, да людишек рубил за одно лишнее слово, целыми бы вы от меня не уехали. А нынче, в Землянке… — Кочебор посмотрел в тёмное пластиковое оконце. — О многом в степи передумаешь. Манит она, будто прямо тебе в душу смотрит. Любого пешего или конного — от самого горизонта увидишь, и сам как мошка на её смуглой коже, зарубка на буром теле. Сожрёт тебя — не подавится, и гордыни, и спеси не будет. Смириться ль с таким, иль не покориться перед степью?
— Всяк возносящийся — смирится, всяк смиряющийся — вознесётся.
Женя встала и хотела идти.
— Ещё одно, — задержал Кочебор. — Если магометане тебя возле трассы схватят, спрашивать, что по твоей воле, не будут. Наложниц они только из язычниц берут. И нет для них хуже язычницы, чем та, которая скажет: «Верю в Христа, как в своего Бога»
*************
Влада видела холм с высоким столбом, залитый серым ливнем. Вспышки грозы осеняли низкую хмарь и выхватывали покрытый рунами бдын. Влада подняла серебряную монету в руке, но тут же под громовой раскат блестящий кругляш выхватил ворон и с громким карканьем полетел на вершину бдына. Она хотела вскинуть Пера, но не нашла ремня на плече. Тогда шагнула на холм, но земля провалилась, и Белая Волчица полетела в бездонную пропасть.