Ордынцы плотно закутаны в старую, грязную одежду. На серых, исхудалых лицах отпечаталось недоверие. Те, кто стояли ближе к Кадету, слушали очень внимательно, даже с наивной любовью смотрели на своего Повелителя. Но те, кто стояли дальше, громко выкрикивали, что я веду их на смерть, требовали немедленно позаботиться о больных и накормить слабых, высоко поднимали на детей, закутанных в ветхое тряпьё с целлофаном, и кричали, чем же я лучше них?
Дети ордынцев. Они плакали, ещё совсем маленькие. Были среди них и подростки, кто также ненавидели меня и боялись, как взрослые. Но больше всего меня привлекали не дети, а их родители. Никогда с такой силой и преданностью в меня не вцеплялись руки родных, не прижимали к себе, никогда мне не шептали таких тёплых, пусть и напрасных слов утешения.
У матерей и отцов не бывало при себе никакого оружия. Они сами боялись. Но мне казалось, что их дети в безопасности большей, чем я, в окружении десятка элитных бойцов. Мне всегда объясняли резонно и веско, иногда подкрашивая слова лёгкой усмешкой, иногда крайне строго внушая, что я должен, просто обязан спасти Орду. Но любовь ордынцев к детям порождала нечто большее, светлое и осязаемое, имени которому я не знал. Но очень хотел понять суть.
Наверное, я разбужен не для любви. Я разбужен для спасения чужих жизней. Потому с моей жизнью обращаются совершенно иначе. И я повышал голос, чтобы меня услышали на краю толпы.
— Сегодня вам страшно, но не хуже, чем тем, кто вошёл в Орду в этом заброшенном, гнилом городе! Они не верят ещё больше вашего, они боятся ещё больше вас, они не хотят уходит точно также, как вы не хотели! У них тоже дети, у них тоже на руках старики-родители. Вы сильнее, у вас позади долгий путь, по дороге вы не видели ни одного Тепла, ни одного убежища, которое могло бы защитить вас от Мора. Эти убежища есть только под горами на западе. И я доведу вас! Вместе мы прожили две Зимы, переживём и Моровую Эпоху! Люди рядом с нами… — указал я на Призраков, — знают о бункерах всё! Посмотрите на них, если не верите мне. Разве встречали вы в Пустошах кого-то похожего? Нет. Это люди из Тёплого Лета!
— Нет никаких бункеров! — крикнул кто-то с окраины. Люди заоборачивались. Кто сказал? Стоит мне уехать, как через пять-десять минут никто уже не вспомнит обо мне с теплотой, запомнят только несколько слов и что моя кожа светится. Те, кто раболепно смотрели на меня вблизи — не имели значения. Я пытался докричаться до задних рядов, и до тех, кто смотрели из окон.
— Бункеры есть! Тридцать пять Зим назад туда хотели попасть богатые, знатные люди, но двери не открылись, потому что у них не было Повелителя и советчиков, как у вас!
— Идти сколько?! — не унимались недовольные. Но хотя бы не спрашивали зачем им идти, что предвещало бы очередной бунт.
— Не больше двух недель.
— А сегодня жрать что?! Кто не грабил — без харчей сидит! Детей я кормить, чем буду?!
— Вас накормят, — обещал я.
— А больные? Отец у меня задыхается! — визжала женщина с изъеденным язвами лицом.
— Вам помогут возле Башни, — указал я на чёрный столб небоскрёба. — Но послезавтра мы выйдем из города. Кто убежит из Орды — встретит Мор в одиночку.
— Да зарежут нас к херам собачьим, пока до бункеров твоих дошкандыбаем! Ночью с нас шкуру сорвут, вместе с мясом: бандюганов набрал! Хорош, млин, Повелитель! — завопил невесть кто из окна.
— Милиция накажет всех, кто поступает несправедливо. У вас день в запасе. Ждать отставших — не будем. Орда…
Но тут меня перекрыл резкий звук, как будто проскребли по листу металла — над городом пронеслись три штурмовика. Оставив за собой белый шлейф, они разлетелись трезубцем. На вираже показались крылья, изрисованные серыми перьями. Ордынцы воззрились на Финистов, дети испуганно тормошили родителей, взрослые суеверно шептали: «Неужто, те самые Корабли, что принесли на своих крыльях Мор?..»
— Повелитель!
К Кадету подскочила хромая девчонка и хотела схватиться за стремя, но в тот же миг её оттеснили конные Призраки. Я заметил только чёрные кудри, синюю куртку с вылезшим синтепоном и лицо в мелких ссадинах.
— Повелитель! — тянула она руки со сбитыми костяшками. Глаза её благоговейно сияли. Такие, как она, яростно нападали на каждого, кто обронит обо мне хоть одно неосторожное слово.
Кажется, я слишком долго пробыл на одном месте. Восхищение на грязных лицах сменялось желанием и страстью. Мужчины и женщины тянулись ко мне обмороженными руками. Ещё немного, и они растерзают меня, и будут плакать от радости. Скверно, что я не могу управлять своей силой.
Кадет скорее потрусил вдоль по улице, за охраной ещё долго бежали самые зачарованные ордынцы. Позже всех отстала хромая девчонка.