"А с чего ты взял, что ты необычный?" - сказал он себе, и даже вздохнул тоскливо, потому что это был его обычнейший регулярно повторяющийся церемониальный вопрос к самому себе. И он влек за собой другой, основной вопрос: имеет ли он право на циническое жестокое отношение к себе подобным, к коллективу людей? Merde, shit, -отмахнулся он от себя на двух языках. Что за блядское абстрактное интеллигенствование! Впрочем, все объясняется просто, и ты знаешь объяснение. Прошло полтора месяца после того, как ты закончил очередную книгу, comrade писатель, и вот, предсказуемое, явилось сомнение в себе. Верный знак того, что следует начинать новую книгу. Он десяток раз напился за эти полтора месяца, в чем тоже ничего удивительного нет, он всегда нуждался в интенсивной расслаблнности после интенсивной работы над книгой. Напился, совершил с полдюжины случайных сексуальных контактов - пора за работу. Только, вот, на чем остановиться, о чем писать книгу. Идей было множество. Существовало несколько заготовок - начал новых романов, несколько крутых фраз, которые можно было продолжить такими же крутыми, сильными мускулистыми фразами... Однако по опыту он знал, что выбрать будет трудно. Выбирать становится все труднее. Писать все легче.
Крупные, упали на скамью несколько капель. И на оголенные до локтя бронзовые руки его. Как они сказали, девочки в агентстве, когда он заходил подписывать договор: "Quelle couleur!'". А он ответил им: "Soleil de Paris'""... Сильные, еще несколько капель шлепнули по черным, видавшим виды брюкам. И впитались в ткань, расплываясь. Брюки надо бы постирать. Пора. Он сам стирал свои вещи, даже пиджаки. Отдавать их в чистку в Париже дорого. В Нью-Йорке он отдавал их в чистку? Он не помнит. Когда работал у мультимиллионера, отдавал. Вместе с многочисленными костюмами мультимил-лионера и свои несколько. Тогда он носил исключительно белое. Сей-час - исключительно черное. Капли участились, и он поднялся. Игнасио и блондинка продолжали играть. И продолжали сражаться на других, соседних кортах. Деньги заплачены - дождь, не дождь. Он на-правился к выходу на rue Вожирар. Поднял воротник старого пиджака. Вот что значит вещь от хорошего дизайнера. Пиджак служит ему шес-той год. Много раз стиранный и выцветший от солнца, он, однако, сохранил форму и элегантность. В таком пиджаке, даже и одетом поверх черной t-shirt с белыми пулями, полиция много раз подумает, прежде чем остановить владельца и потребовать документы.
* Какой цвет! (фр.). ** Парижское солнце.
Он вошел под крышу обширной, с асфальтовым полом беседки. Нужно было переждать дождь, сделавшийся слишком густым и на-зойливым. Хаотически брошенные, может быть, шахматистами, обыкновенно населяющими беседку, безмолствовали на территории многочисленные люксембургские бледно-зеленые стулья. Взявшись за один, он отчленил его от железной толпы собратьев и уселся лицом к тропинке, ведущей к выходу из сада. И к туалетам.
Энергичный, черноволосый вкатил коляску с крупным младенцем отец. Второй ребенок, девочка лет пяти вбежала, держась за отцовский задний карман черных брюк. Буржуа. Неплохой ебарь. Старомоден, определил отца писатель. До сих пор делает любовь с женой, как с лю-бовницей. Профессия? В каком-то энергичном он бизнесе, не с бума-гами. Если бы с бумагами, он был бы полусонный. Скорее всего владе-лец магазина. Посадив девочку на стул, отец, вынув из кармана платок, стал вытирать ей волосы. Девочка хохочет, следовательно, семья счастливая... Глупости, и несчастный ребенок может хохотать. Почему нет?
Худая, симпатичная - светлые брюки и черный cotton пиджак (без подкладки?) поверх t-shirt, писатель почувствовал классовую близость к ней, - вошла с тучным молодым человеком в очках, слишком сво-бодных брюках и рубашке в крупных цветах. Вошла первая, и ведомый за нею ступил мешковатый в очках. Кто? Не сын. Не брат. Любовник? Вряд ли. Скорее всего приятель, явившийся в Париж, она ему показы-вала сад, и вот их загнал сюда дождь. Возможен и другой вариант: она приехала в Париж, и он (в конце концов рубашка в цветах близка по духу к Les Halles) прогуливает ее в Люксембургском саду. Они уселись справа от писателя, лицом к лицу, на довольно приличном друг от дру-га расстоянии. Заговорили по-французски и, кажется, без акцента. Но ее лицо может быть лицом итальянки.
Он выбрал лужу, дабы, глядя на частоту падения капель именно в эту лужу, следить за изменением интенсивности дождя. Лужа обильно пузырилась, но со стороны кортов, где не было крупных деревьев, только молодняк, небо оставалось светло-серым и, кажется, даже светлело. Большой голубь притопал пешком к его ногам и приступил к чесанию перьев. Как собака, у которой блохи. Существуют ли блохи у голубей? А может быть, это особые насекомые, голубиные блохи? При всем том голубь выглядел вполне здоровым, крупным голубем. Стать его соответствовала стати мужчины в метр восемьдесят ростом...
Широко загребая руками, тип в устарелой формы бежевых широких внизу брюках и свитере цвета люксембургских стульев вплыл рывками в беседку. Зад типа был куда обширнее обтекаемых свитером его плеч. На черепе, поверх редкого слоя волос поблескивал обруч наушников "walkman", а корпус "walkman" висел, зацепленный за карман брюк у ляжки. Тип заходил по беседке. Голова и туловище выдвигались первыми, затем следовали гребки рук, и только после этого сдвигался зад и ноги. Разумеется, подобный способ передвижения, как и форма тела, свидетельствует об анормальности типа. "Walkman" также ненатурально выглядел в обществе мужика среднего возраста. В фильмах такими представляют нам больных убийц и сексуальных маньяков. Что же, народ созидающий фильмы -неглупый народ. Различного таланта, но неглупый и наблюдательный. Как и фотографы. Связь между телом человека и его психикой несомненно существует. Хотя человечество осудило Ломброзо за его, якобы, расистские изыскания, последнее слово еще не сказано, "ще не вечiр", как гласит украинская пословица. Поглядим, что будет дальше. Человечество не единожды уже осуждало свои собственные открытия как заблуждения, чтобы возвратиться к ним позднее. Разве не были осуждены первые храбрецы, утверждавшие, что земля вертится вокруг солнца, а не наоборот? Были...
Порыв сырого ветра ввинтился под легкий пиджак со спины и обдал спину холодом. Он застегнул пиджак на единственную пуговицу и отвернул рукава.
Пара стариков. Он - высокий, сутуло-горбатый, в бесформенной куртке впереди, сумка в руке. Она - седая, стрижка под комсомолку двадцатых годов, в брюках, sneakers и куртке с капюшоном, руки уронены неживо, кукольно по обе стороны туловища - вошла за ним повторяя все его движения. Он отряхнулся и потопал ногами, сбивая с себя капли, она проделала то же. Стала вплотную к нему, подняла к нему лицо. Издала каркающий, вопросительный звук. Писатель вслушался. Еще звук. Это не был французский язык, не был английский или немецкий. И не китайский. Она говорила на своем собственном языке. Требовательно, задрав голову. Так вороненок, подобранный писателем в церковном дворе в городе Иванове и привезенный в Москву, каркал, задирая голову, и раскрывал клюв, требуя колбасы. "Кар?"
-Эдвард?
Он обернулся. Держась за ручки коляски, в ней спал маленький, может быть, двухлетний мальчик, за его стулом стояла незнакомая ему, очень худая женщина в черном комбинезоне и сандалетах на босу ногу. Оголенные кости локтей и предплечий торчали, обтянутые синей неровной кожей, из рукавов. Неприятно худа, словно после тяжелой болезни. Мальчик постарше, стоя в нескольких шагах, хмуро наблю-дал непонятную ему сцену. Писатель не вспомнил женщину, но под-нялся, Ему приходилось не единажды встречаться с людьми из прош-лого, и он знал, что следует узнать незнакомку, следует сделать вид, что ты ее узнал.