- Хэлло! - сказал он. - How are you?
- Ты не узнал меня? Нет? - воскликнула женщина. - Я - Мэрэлин. Мэрэлин Штейн. Помнишь Нью-Йорк? Аппер Вест Сайд?
- О, Мэрэлин! - воскликнул он все так же лживо.
- Ты надолго в Париж?
- Я живу здесь восемь лет, Эдвард. Я вышла замуж за Frenchman. Это мои мальчики.
Тот, что в коляске, спал, забыв закрыть один глаз. Слюнявый, с за-сохшими у губ белыми пятнами. Второй, переступив с ноги на ногу, отвернулся, и замахнул ногу, целясь в голубя. Чесоточный одиночка не улетел, но отбежал чуть-чуть к деревянной колонне и стал наблю-дать оттуда человеческую сцену.
Он не узнал ее. И фамилия Штейн ему ничего не говорила. В нью-йоркской телефонной книге можно найти сотни Штейнов.
- Я знала, что ты живешь в Париже. Ванда сказала мне. И я видела твои фото в журналах. Без них, я бы, пожалуй тебя не узнала. Ты изменил прическу. И вообще... изменился.
- Из облака пыли, окружающего прошлое, начинал появляться силуэт. Прическу он сменил в 1978 году. Следовательно, Мэрэлин Штейн относилась к знакомым его раннего нью-йоркского периода, сам он называл период "героическим"; 1975, 1976, 1977 годы,
- Садись, Мэрэлин, - сказал он, придвинув к своему стальному стулу еще стул. В момент, когда она, переступив, сделала шаг по на-правлению к стулу и села, смешно разведя руками, он вспомнил ее. Мзрэлин - Балерина!
- Кто твой счастливый супруг, Мэрэлин?
- Бизнесмэн. Крупный бизнесмэн. "Индустриалист", как они здесь называют.
- Ни за что бы не сказал десять лет назад, что ты выйдешь замуж за бизнесмэна. Скорее можно было предсказать, что ты свяжешь судь-бу с секс-маньяком!
Она поерзала на стуле. Темные глаза метнули несколько прежних, образца 1976 года, взглядов.
- Я была очень приличной девочкой. Это вы, русские, совратили меня...
Тогда ему казалось, что это она, Мэрэлин, совращала их, русских.
По крайней мере, его. Оказалось, что возможна другая интерпретация прошлого. Он не стал оспаривать ее интерпретацию. По выбранной ei луже энергично запрыгали пузыри. Дождь усиливался. В беседку вошли два clochards. Оба в sneakers и джинсах. Он отметил, что на clochards новенькие отличные джинсы. Старший - джинсы были eio длинны, вельветовый пиджак и кепочка делали его удивительно спортивным и современным - шел за младшим и бурчал. Как супруги, подумал писатель... В дальнем углу беседки уселась компания молодежи, одетая в яркие, детсадовских цветов тряпочки, и весело хохотала. Старуха, грудью упершись в старика, грозно вопрошала на одном ей понятном языке "Где?" или, может быть "Дай!"
- Я давно собиралась тебе позвонить, - сказала Мэрэлин, - но твой телефон не значится в телефонной книге.
- Я на liste rouge. - Он подумал, что если бы она задалась целью найти его, могла бы позвонить в одно из двух его издательств или ?a его лит. агентше.
Массовый убийца с walkrnan резко остановился рядом с ними, так что его карман оказался на уровне лица писателя. Убийца уставился в кроны каштанов, покачиваясь в такт неслышимой писателю музыки. Каждый из нас слышит свою музыку. Какие же мелодии, интересно слышит Мэрэлин? Странным образом он не помнил ее тела. Не помнил ни единого ощущения от процесса делания любви с ней. А ведь Мэрэлин - Балерина не была всего лишь эпизодической тенью в его жизни.
... Индиец в тюрбане, дежуривший в ту ночь, остановил его, направляющегося к лифту. "Мистер Савенко, вас ожидала мисс, но ушла, оставив вам вот это." Индиец помахал конвертом. "Хорошая мисс. Очень хорошая мисс!" Тюрбан скучал на ночном дежурстве, было три часа. Странный мистер русский Савенко, живущий в отеле "Опера", каковой тюрбан презирал, несмотря на то, что работал в нем ночным porter, удостоился визита хорошо одетой мисс. Тюрбан был удивлен. Откуда у русского такие знакомства.
Он выдернул конверт из руки тюрбана. В лифте он оторвал край конверта, и, скомкав его в шарик, сунул шарик в карман кожаного пальто. Он был очень хорошо воспитан. Он вспомнил, как его мальчишку тринадцати лет, поймали на кладбище "копачи" (могилокопатели) и привели, выламывая руки, в кладбищенскую сторожку. Оставшиеся на свободе участники экспедиции (вполне невинной, они хотели выкопать несколько кустов крыжовника, чтоб пересадить их на участок земли у нового дома Витьки) Витька Проуторов и Сашка Тищенко видели, спрятавшись в кустах, как он вытер ноги, перед тем как войти в сторожку. Такие вещи делаются подсознательно. родители-таки вопреки его желанию незаметным образом воспитали его.
В конверте оказалась открытка. За десять лет он забыл все ее содер-жание, но помнит первые два слова. "Wonderful spirit!" начиналось пос-лание. Мэрэлин - Балерина высказывала ему свое восхищение его поведением. Предшествующей ночью на party в доме Балерины он бросился с ножом на экс-жену. Kтo-то из мужчин успел схватить его за руку, нож лишь располосовал руку непрошенному спасителю. Была драка, его свалили. Тогда в нем еще бушевали страсти. И какие! Сейчас он бы пожал плечами и ушел. Или светски беседовал бы с бывшей суп-ругой ни о чем. Американцы, вытаращив глаза, глядели на русские страсти. Несмотря на восхищение, кто-то вызвал полицию. "Wonderful spirit", однако, успел покинуть поле боя до прихода полиции. Сопро-вождаемый некрасивой девушкой.
Он позвонил ей и поблагодарил за открытку. Тогда всякий знак внимания, оказанный ему женщиной, расценивался им как пригла-шение к постели. Он предложил ей встретиться, хотя она была ему со-вершенно не нужна физически. Он самым вульгарным образом "поко-рял" женщин, желая избавиться от комплекса неполноценности, привитого ему изменой жены. Нет, он не установил себе цифры, количества, достигнув какового ему следовало остановиться. Поко-рение женщин замещало ему все другие победы - успех, славу, деньги... Он пригласил Балерину в диско. Почему-то он решил, что пригласить ее в "Барбизон-Плазу" будет прилично. "Барбизон-Плаза", теперь он удивляется своей глупости, была скучнейшим заведением на Шестой Авеню в районе 58-й улицы. Туда ходили танцевать секре-тарши и salesmen. Уже через год он повел бы ее в "Mud Club" или в дру-гую модную дыру в downtown. Но десять лет назад он очень расст-роился, что в "Барбизон-Плазу" их не пустили. Почему не пустили? Тогда он не понимал, сегодня понимает. Балерина, зная что он - бед-ный оделась специально для него в старое зеленое пальто. Он же, зная, что отец Балерины очень well-to-do торговец готовой одежды, специально для нее нарядился в никогда еще не надеванную апельсиновую дубленку-кожух, бежевые брюки и розовые туфли на каблуках. Они выглядели, как pimp* и дебютировавшая лишь вчера потаскушка.
* Сутенер (англ.).
- Ты помнишь, как мы ходили в "Барбизон-Плазу"? - Он улыб-нулся.
- Отлично помню. На тебе были розовые туфли на пластиковых платформах, какие носят в Нью-Йорке черные pimps, а на мне старое пальто старшей сестры. Ну и парочку мы составляли!
- И шел снег. Буря была над Нью-Йорком.
Ему внезапно стало стыдно, что он расчувствовался. Он уважал себя, образца 1976 года за другие эпизоды. За то, что сцепив зубы, он сел писать книгу. За то, что один выходил ночами на площадь к Дженерал Моторс Билдинг, напротив отеля "Плаза" и сидел, запрокинув голову - таким образом ему были видны сомкнувшиеся вокруг куска звездного неба вершины небоскребов. За то, что, глядя на них, он шептал: "Все равно я выебу вас всех! Я стану известным, самым известным писателем! Больше вашего Нормана Мейлера. I gonna fuck you all!!" Ca то, что кричал то же^амое, кричал в небо, когда бывал пьян. За то, что приходил на холодную каменную скамью у "Дженерал Моторс" несколько лет кряду, и ни разу в себе не засомневался, хотя книгу его не хотели, и его самого никто не хотел. В 1983-м, приехав к публикации романа в самом лучшем их издательстве, в "Рэндом Хауз", он не удержался - сходил к Дженерал Моторс, сел на ту же скамейку, задрал го-лову, и закричал: "Ну, что, я выебал вас! Выебал! Все считали меня мечтателем, а у меня оказался стальной хребет!" Защекотало в глазах, но только на мгновение. Через несколько минут он спокойно встал и ушел, как уходит солдат, взяв, наконец, трудную стратегическую высо-ту. Ушел к другим высотам, не оглянувшись на могилы друзей. За такие жесты он себя уважал.