- Пребывание в Соединенных Штатах не прошло для тебя даром, бедняга, он покачал головой и посмотрел на меня с жалостью. - Ты заразился непристойным материализмом.
- Вы сами жаловались мне, что "Светоносная" так и не вернула ваши любимые книги и наговорила по вашему телефону с отдален-ными странами на астрономическую сумму франков.
- Ну, я был тогда немножко зол, потому что она исчезла и не показывалась. Мне кажется, она просто не знает разницы между своим и чужим, она уверена, что все принадлежит ей, весь мир. Разве можно винить ее за это, мой молодой коллега?
Молодой коллега подумал, что если бы старый коллега знал в каких выражениях "Светоносная" описывала его молодому коллеге, он, может быть, получил бы сердечный удар. "Скучный старик" - было са-мым легким. "Мудак" наиболее употребимым. "Давно хуй не стоит, а туда же лезет..." убийственным для мужской репутации человека, прошедшего через три войны и шестерых жен. Выслушивая приговор "Светоносной", молодой коллега даже чувствовал что-то вроде чувства мужской солидарности со старым коллегой. Потому что пронесутся
двадцать с небольшим лет, и кто знает, может быть, и о нем какая-нибудь экзотической национальности "Светоносная" скажет с пренеб-режительной усмешкой "Давно хуй не стоит, а все туда же..." За что, су-ка? Мало мы вас ублажали, старались?.. Даже хуй среднего мужчины, рабочего муравья успевает много поработать за жизнь, а уж члены лю-бопытных писателей, лезущих даже в войны, очевидно, трудятся еще более усердно... С другой стороны, неизвестно, может быть Давид никогда не отличался высокой производительностью хуя... Однако же сексуальная жизнь у иных мужчин не останавливается и после семидесяти... Молодой коллега вспомнил тренера по боксу, бывшего поэта-имажиниста, друга Есенина, жившего с ним в одной квартире в Москве у Красных ворот. На того, 74, по утрам жаловалась жена, 38, что "кобель" не дает ей спать, пристает, ебаться хочет...
- Вот и она.
Губы старого писателя расползлись растерянными половинками, и он вскочил, одергивая белый пиджак-френч с накладными карма-нами - изделие Пьера Кардена. Шея напряглась в петле футляра всеми жилами, кадык, как поршень учебного автомобильного мотора в автошколе, совершил несколько судорожных движений, ноги и туфли поспешно выдвинулись из-под стола, и обладатель их уже стоял на опилках и поддельных мраморных плитах пола, почему-то рас-шаркиваясь. Самец, завидевший самку.
Весь зал наблюдал прибытие "Светоносной". Толпе постоянно не-чего делать, и она пользуется малейшим поводом, чтобы чуть разв-лечься. Русская женщина явилась в лиловой шляпе с набором цветов вокруг тульи и с недоразвитой вуалью, доходящей ей до верхней губы. Такие шляпы возможно разыскать в парижских шляпных магазинах, однако, чтобы водрузить такую шляпу на голову и отправиться в ней по улице, требуется известное мужество. Посему только "Светоносная" да еще, может быть, десяток дам столь же отважных, как она, раз-гуливают со странными сооружениями на головах. Голые груди "Све-тоносной" покоились в чашечках из черных кружев, легкодоступные обозрению, так же, как и весь левый бок, включая места, которые обычно покрывают трусики. Внизу ноги и колени "Светоносной" взбивали пену черных и лиловых кружев - выбивали какую-то испано-цыганщину.
- Baby - чмок.
- Bon soir, papa - чмок-чмок.
Господи, она называет его "papa", он ее - "baby".
Из всех возможных вариантов ласкательных имен оба кривляки выбрали эти, самые употребительные.
- Привет. Ты, конечно, не можешь встать, чтобы приветствовать женщину...
Голос был злой. Я нарочно лениво поднялся с табурета.
- Я встаю, чтобы поприветствовать женщину.
- Тебе никогда не сделаться джентльменом.
- Я активно не хочу делаться джентльменом. Это, должно быть, ужасно скучная профессия. Еще скучнее писательства.
Старый коллега уступил ей свое место. Она, шурша нарядами, оп-устилась большой молью на сиденье. Давид Хэмингвэй топтался, не зная: что дальше делать. Сообразив, взял табурет от соседнего, полупу-стого стола. Сел. Поглядел на нее, потом на молодого коллегу.
Она брезгливо передвинула к еврейскому Хэмингвэю его бокал и бутылку.
- Виски лижите... Фу...
Сейчас она потребует шампанского. Я не сомневался в этом нисколько. Русская женщина всегда хочет шампанского. Зимой и ле-том, ночью и днем, в городе и в деревне.
- Бутыль "Дом Периньен" - объявил Давид нашему официанту в смокинге. Она его уже успела выдрессировать. Хэмингвэй уже не спрашивал "Светоносную", что она будет лизать.
- Ну, мужчины, беседуете?
"Светоносная", довольная предстоящим распитием бутыли едко-шипящей, хорошо замороженной, дорогостоящей жидкости возлегла спиной на сидение и оглядела меня и старого Хэмингвэя из-под шляпы. Снисходительно. Темно-серые очи ее с одинаковым пренебре-жением скользнули по нам обоим. У меня не было денег, и никто меня не знал. У него были деньги, и его знали в мире, по нескольким его книгам были поставлены фильмы, но он был стар, у него "хуй не стоит, а туда же, лезет..." Я опять вспомнил, что мне тоже предстоит стать старым, задумался о будущем моего хуя, и потому тепло погля-дел на него, а на нее - зло.
- Что? - спросила он встревоженно.
Я бы ей не постеснялся сказать, что, но он понимал по-русски. За-чем он ее пригласил, было мне малопонятно.
- Счастлив тебя видеть, - сказал я. И посмотрел на нее так, как она на нас, снисходительно.
Кто она такая в конце-концов, даже если ее никогда не загорающая очень белая кожа обтягивает красивые мышцы лица, задницы, ног и всех других частей, по которым мужчины шарят глазами и руками. В хорошо питающемся человеческом европейском обществе все больше становится приятных глазу и пальцам экземпляров женского пола. Количество обесценивает качество.
- Я вижу. - И к Хэмингвэю - Какой вы сегодня красивый, папа... Загорели, помолодели. Белый френч Вам ужасно идет.
Светская любезность, плюс желание позлить меня. Она уверена, что я в нее влюблен. Так же как и он, и минимум все мужское насе-ление зала.
"Papa" привстал и, наклонившись, поцеловал руку "Светоносной". Papa за всю писательско-военно-женатую жизнь не устал духовно и все еще тяготеет к женщинам, и очень мощно, судя по его телефонным мольбам о сегодняшней встрече. И предпочитает все тот же тип. Экстравагантных. Последняя его жена, актриса, покончившая с собой совсем недавно, немало попортила ему крови, психопатка. "Безумец, куда ты опять лезешь! - захотелось мне сказать старшему коллеге - Да этот нежный зверь в шляпке в один прикус переполосует тебе гор-ло". Я увидел, как он любовно погладил толстыми, поросшими седым волосом пальцами ее тонкую кисть в кольцах, о красоте которой я уже наслушался от него гимнов в предыдущих двух барах. "Таких женщин почти не осталось, - утверждал он. - Светскость и шарм. Природное благородство. Тонкость кости. А руки! Какие руки! Аристократка!" Она наплела ему, что происходит из старинного дворянского рода. Что го-лубая кровь течет в ее жилах. Видел бы он ее маму,в Москве, похожую на толстую торговку рыбой. Я видел, но я не стал его разочаровывать. Я не напомнил ему закона природы, о существовании которого он, на-верное, знает и сам, что такие гадкие девочки вырастают на пустырях из почвы скорее гнилой, чем благородной. Аристократы во многих поколениях уродливы, как смертный грех... Тут я вспомнил вдруг сво-его приятеля по шиздому, Гришку. Параноик, парень из деревни, Гришка был красив, как греческий бог Аполлон. И это не истертое сравнение, по недосмотру автора не выброшенное из текста, но яркая и странная загадка природы. Нос, форма головы, светлые кудри, мыш-цы семнадцатилетнего юноши из крошечной украинской деревни, где избы покрыты соломой, немедленно вызывали ассоциации со зна-менитыми статуями знаменитого бога. Позднее я проверил гришкины параметры в Великом Риме. По шиздому Гришка гордо разгуливал голый. Доктора, санитары и интеллигентные психбольные дружно сходились во мнении Аполлон был заперт у нас в буйном отделении 4-го корпуса. Гришкой мы гордились.