Ее самая красивая в мире рука с чуть уже взбухшими тонкими ве-нами внезапно хищно прыгнула вперед, выдернула из сосуда на столе красную крупную розу, и рывком поднесла ее к лицу. И зарыла нос в мягкую внутренность. Фарфоровые, хмуро-серые глаза хищно обвели зал, и остановившись на широкоротом юноше за соседним столом, сузились.
ПОРТРЕТ ЗНАКОМОГО УБИЙЦЫ
Алешка Шнеерзон предстал передо мною впервые в отеле "Винслоу", в комнате соседа Эдика Брутта - жирная и необыкновенно некрасивая экс-жертва советского режима. Он неряшливо жевал рис. Отерев руку о пышную ляжку в неопрятной джинсовой штанине, он протянул мне ее. Мы познакомились. Жопатый, животастый, косогла-зый и кривозубый, он удивительным образом вписывался в пейзаж Нью-Йорка, и, встретив его на улице, я бы ни за что не подумал, что этот дядя Франкенстайн - из России. Деформированные люди его типа нередки в супергороде. Они как бы родились от соития пьяной клошарки с даунтауновским мусорным баком. "Ну и монстр!" подумал я тогда.
Между тем Алешка был сыном московского профессора. Он сидел вначале в шиздоме и потом в лагере. В лагере он познакомился с Владимиром Буковским. С тех пор Буковский стал для Шнеерзона просто "Володька". Мне недоступны' ни диагноз Шнеерзона в больнице, ни статья, по которой он загудел в лагерь. У меня нет ни ма-лейшего желания делать research, так как все происшедшее с Шнеерзоном до того, как я его встретил, не имеет никакого значения для дан-ного исследования. Короче, в Москве Шнеерзон считался диссиде-нтом, в Израиль он умудрился явиться в лагерной одежде. Как ему удалось протащить сквозь строгую советскую таможню лагерную одежду, и что такое советская лагерная форма в любом случае? Да и существует ли она? Лагерная фуфайка, я знаю - существует, но ни единой пуговицей не отличается от рабочих хрущевских фуфаек слав-ного времени пятидесятых и шестидесятых годов. Стеганая на вате черная куртка, которой позавидовал бы лет десять назад лондонский панк, а сейчас такие с успехом выпускает (ограниченным тиражом, однако), кажется, Пьер Карден. Я точно знаю, что никаких полосатых одежд во всяком случае, заключенным в советском лагере не выдают, это вам не Гвиана времен "Papillon". Так что, черт знает, в чем Шнеер-зон сошел с самолета. Может быть, взял с собой обычную фуфайку и брюки и во время полета нашил на спину номер, намусоленный на бе-лой тряпке химическим карандашом? Чувство publicity и изобрета-тельность у него были, как я впоследствии убедился.
Не следует лить кипящее масло на человека лишь на том осно-вании, что он уродлив, пусть даже подозрительно, зловеще уродлив, - сказал я себе тогда. Это все кинофильмы виноваты! Большинство фильмов учат нас, что такие вот типчики, с одной ногой, громко и плоско хлопающей по асфальту, другая подтягивается к ней позже бо-лее или менее нормальным образом, с такой вот талией шире задницы (а задница крива и необыкновенно широка) - кончик ремешка висит у кармана - в конце фильма совершает обязательно ужасные преступления.
И лишь считанные кинофильмы говорят нам, что Квазимодо был способен на высокую любовь к Эсмеральде и Буди Аллен был мужем Даян Китон.
Шнеерзон тотчас же опроверг СРОЙ невыгодный image. Узнав, что я лишился одновременно работы, квартиры и спутницы жизни, он повел меня в Главный welfare-центр и, немало не смущаясь, на ужасном английском, скрежещущем, как медленно спрессовываемый автомобиль, объяснил запущенным дядям-функционерам и старым негритянским функционершам - толстым чудовищно теткам, как плохи мои дела. "Этот парень don't know English, жена бросила его, и он пытался покончить с собой". Он подтолкнул меня вперед на функционеров - живое доказательство. Сейчас вэлферовские функционеры выгнали бы нас к такой-то матери, расхохотались бы нам в рожи, но тогда мы были необычными, диковинными птицами для них, они нас не хуя не понимали и давали нам welfare в мгновение ока.
Когда американцы закончили оформлять мои бумаги и мы вышли с ним из дурно пахнущего помещения (город находился на вершине депрессии, официальные учреждения не ремонтировались, воняли и разлагались изнутри). Шнеерзон ударом ноги забил за нами дверь и стукнул меня по плечу.
-Ну, Лимон, с первого вэлфэровского чека с тебя бутылка!
Я отметил, что выглядит он радостно, как адвокат, выигравший трудный процесс. В глубине рта, светились в пене слюны полусъеденные металлические зубы.
Сердце мое (или что там, какой орган тела отвечает за благодарность?) было переполнено благодарностью к Шнеерзону. Расцеловать монстра я бы и тогда не отважился, но я был очень-очень благодарен ему за то, что он спас меня от необходимости нет, нс работать... Работы я никогда не боялся и выполнял разнообразные работы в моей жизни с готовностью и энергичным самозабвением. Шнеерзон спас меня от необходимости видеть людей. Я никогда не мог находиться с людьми долго, они меня утомляли. С ними нужно было разговаривать, отве-чать, видеть их, реагировать на них. Поэтому я обычно дольше удерживался на нелюдимых работах. Поэтому на заводе я всегда напрашивался на третьи смены, В несчастьях же я вообще предпочитал спрятаться. С welfare мне предстояло лишь два раза в месяц являться в оффис на Бродвее для получения чеков. И раз в шесть месяцев меня вызывали для краткой беседы, служившей целью поднять мою мораль, разбудить меня. "Ищите ли вы работу, мистер Савенко?"
- "Sure, miss, I look for job. I very look for job."
Впоследствии мне пришлось скрывать от вэлферовсккх инспекторов свои неуклонно увеличивающиеся знания английского. "Я ia понимаю". Инспектор, когда ему надоедала эта комедия, позволял се6е заявить (впрочем, беззлобно, с улыбкой): "Вы врете, мистер Савенко, вы все понимаете". "No, I don't understand!" - гнул я свою линию...
Не хуя я не "look for job". Я распил с Шнеерзоном бутылку, и позже мы распили с ним еще немало бутылок. Я стал называть его Леша, привык к его физиономии, не вздрагивал от его клокочущего смеха и даже стал участвовать в его аферах. "Раз мы уже здесь, надо делать деньги, ребята. В Америке все делают деньги!" Ребята, - т.е. я и полу-сонный Эдик Брутт - ниточка усов под носом - сидели у Эдика на кровати, комната Эдика была угловая и потому, может быть, восемь квадратных метров, в то время как моя - шесть метров.
- Думайте! - Шнеерзон снял очки (они были перебинтованы у переносицы, и одно стекло пересекала лучистая трещина), чтобы паль-цем смазать со стекла только что брызнувшую на них помидорную материю - сок и склизкие зернышки. Я забыл упомянуть, что он был не только косоглаз, но и близорук.
- Деньги - суета... Американцы- сумасшедшие, и ты Лешка, хочешь стать таким, как они, - тихо сказал Эдик. - Не нужно это, Ле-ша!
- Я уже сумасшедший! - загоготал, всхлипывая слюной Шнеер-зон. Он подсмеивался над Эдиком, но мне кажется, втайне уважал его. Я, впрочем, тоже уважал Эдика. Он жил среди нас, как святой. Мы все хотели чего-то: денег, женщин, водки, машин, костюмов, славы. А он себе варил рис и молчал, усмехаясь в отрастающие пегие усы. Единственной известной нам его страстью был кинематограф.
- Лимон, пойдешь со мной завтра перевозить жидовскую конто-ру? Три доллара в час?
- Это тебе Аида Соломоновна устроила? - тихо спросил Эдик. - Хорошая женщина...
- Никакая не Аида Соломоновна... - обиделся Шнеерзон, -rabby Розенблюм.
И Эдик, и Шнеерзон в свое время находились под опекой еврей-ской организации "Наяна". Организация помогала советским евреям устроиться на работу, найти квартиру и попутно заманивала их в сети еврейских религиозных общин. Им даже платили за обрезание члена. Но, как подрастающий teenager стесняется появляться на улицах с морщинистой мамой, так Шнеерзон не любил, когда ему указывали на волочащуюся по полу пуповину, связывающую его с "Наяной". Аида Соломоновна (мне не пришлось увидеть ее) была сердобольной Jewish mother для всей этой буйной советской кодлы, для начинающих гангстеров и будущих честных жуликов-бизнесменов.
- Пойду, - ответил я. Денег от последнего чека уже нет.