— Почему ты весь… белый?
— Камни упали в пещере и подняли большую пыль.
Губы Келли приоткрылись в судорожном вздохе.
— О Боже, ты в порядке?
Уркот кивнул и постучал себя кулаком в грудь.
— Только грязный.
— А остальные? Никто не пострадал?
— Никто не пострадал, слава Копателю, — он едва подавил дрожь, когда мысли о том, что могло произойти, закружились в его голове.
— Хорошо, — она мгновение изучала его, и ее взгляд, казалось, проникал прямо в смятение, скрытое внутри него, прежде чем отошла от края бассейна. — Давай, здоровяк. Залезай в воду.
Он не мог выразить, как был благодарен ей за то, что она не стала расспрашивать его дальше. Она явно знала, что что-то не так, знала, что он нес какое-то бремя, но она просто… давала ему пространство.
И он не мог отрицать, что то, как она назвала его здоровяком, вызвало еще больше жара внизу живота… хотя еще больше ему понравилось, когда она произнесла его имя.
Положив свои вещи рядом с ее на край бассейна, Уркот шагнул в воду. Он направился к небольшому водопаду, которым воспользовался, чтобы смыть пыль с волос и шкуры. Теплая вода расслабила его мышцы и уняла боль.
Уркот некоторое время стоял неподвижно, позволяя потоку омывать его. С каждым мгновением, проведенным рядом с Келли, он чувствовал себя немного увереннее, немного больше самим собой.
Все были в порядке. Все было в порядке. Причин для тревоги не было; худшее не произошло.
Наконец, он отступил назад, подняв руки, чтобы вытереть воду с лица. Капли брызнули из ноздрей, когда он выдохнул. Хотя вода никогда не смоет постоянную каменную пыль, покрывавшую его пальцы и кончики ног, было приятно, что остальная часть шкуры по большей части свободна от этой грязи.
Когда он вдохнул, теплый влажный воздух наполнился свежим запахом чистолистьев.
Он снова повернулся к Келли. Она стояла лицом к нему, проводя ладонями по рукам и телу, чтобы протереть кожу пенящимся чистолистом. Ее густые волосы по мере высыхания становились все более кудрявыми. Ему страстно хотелось запустить в них руки, почувствовать, как эти локоны обвиваются вокруг пальцев.
Его взгляд опустился, следуя по изящной линии ее позвоночника вниз, к бедрам, пока снова не остановился на ее заднице. Он не мог не изучать эту маленькую отметину. Люди показали ему некоторые из своих букв, но, в отличие от Рекоша, Уркот изучил их недостаточно, чтобы понять.
— Что это значит? — спросил он.
Келли положила использованную шелуху от чистолистьев на край бассейна, прежде чем взглянуть на него через плечо.
— Что значит что?
Уркот указал на ее зад.
— Метка.
Она моргнула, нахмурив брови.
— Метка? — ее смущенный взгляд проследил за его жестом. Затем ее брови взлетели вверх. — О! Оооооо…
Усмехнувшись, она приподняла бедро и указала на отметину у себя на заднице.
— Ты имеешь в виду это? Я совсем забыла, что она у меня вообще есть, — прикрывая грудь левой рукой, Келли повернулась к нему и выгнула бровь. — Уркот, ты пялился на мою задницу?
Он склонил голову набок.
— Да.
У Келли отвисла челюсть, когда она уставилась на него. Затем она рассмеялась.
— Вау. Ладно. Ты прямолинеен.
— Нет, я Уркот, — он приподнял жвалы в улыбке.
На ее губах играла улыбка, когда она ответила:
— Да, ты убедился, чтобы я знала это.
Уркот точно знал, о чем она говорит. Во время их перехода через болото, когда они убегали из Такарала от Зурваши, на волосы Келли приземлилось насекомое. После того, как он убрал его, она поблагодарила его, назвав большим парнем. Но он хотел услышать свое имя из ее уст. Ему нужно было его услышать.
Он вспомнил упругость ее кожи под пальцами, когда держал ее за подбородок, вспомнил, как двигались ее мягкие губы, произнося его имя. Он вспомнил перемену внутри себя, биение своих сердец, все еще свежее желание, которое расцвело в тот момент.
— Твоя метка, — повторил Уркот.
— Ты такой властный, — сказала она, приподнимая бедро, чтобы он мог лучше рассмотреть ее задницу. Сине-зеленый свет, отражающийся от воды, подчеркивал ее влажную кожу. — Это называется татуировка. Мы с ними не рождаемся, как ты со своими отметинами. Они делаются иголками и чернилами, чтобы навсегда оставить отметины на коже. Я сделала ее когда мне исполнилось восемнадцать. Это был… тайный акт неповиновения против моих родителей. Хотя они так и не узнали, что я ее сделала.
— Неповиновение? — Уркот осторожно повторил.
— Это значит идти против чего-то. Как ты выступил против Зурваши.