— Ты давно здесь торчишь? — Люба с нескрываемым интересом разглядывала новую прическу брата.
— Давно, — буркнул Алеша. — Приехал из дому два часа назад.
— Уж не серчай, братец, — ласково сказала Люба. — Не знала я, что ты заявишься. Небось, снова без разрешения матери?
— Где сережки? — сердито спросил Алеша.
— Какие сережки? — притворно удивилась Люба.
— Бабушкины.
— Ах, бабушкины, — вздохнула Люба. — Вот они. Алеша посмотрел на Любкины мочки и увидел в них
красивые золотые серьги с замысловатыми спиральками и висячими колечками.
— Я о бабушкиных.
— Я их обменяла на эти.
Алеша сразу сник, стало душно, на глазах выступили слезы.
— Не расстраивайся, — стала успокаивать Люба. — Ведь ты же знаешь, что такое мода. Те, бабушкины, старомодные и поцарапанные. Эти же стоят не меньше двухсот рэ. А янтарные? На них нет сейчас спроса. Их только старухам носить.
— Они же фамильные.
— Подумаешь, фамильные! — протянула Люба. — Эти тоже станут фамильными…
«Все пропало, — подумал Алеша. — Ищи ветра в поле».
Раздосадованный, он поплелся за сестрой в общежитие. Весь его воинственный пыл испарился. Уже в лифте Алеша рассказал о находке в роднике.
— Ты хоть помнишь, кому продала? — спросил он.
— Я не продала. Я их обменяла.
Несколько дней тому назад Люба повстречала в городе Журавского. Хотела пройти мимо, но он узнал ее. Остановил. Долго и внимательно рассматривал ее. Спросил, как дела, что нового, и, узнав о перезахоронении Анастасии, удивился:
— Неужели так может быть?! Время-то…
— Доказательства… Фотография в медальоне…
И вдруг Журавский пригласил Любу домой, усадил за стол, угостил чаем. Посмотрев на серьги, заинтересовался:
— Странные какие-то…
— Это бабушки Серафимы, — ответила Люба.
— Серафимины? Ну-ка, ну-ка…
Люба отцепила серьги, протянула их Журавскому. Самсон Иванович, совместив двое очков, словно через лупу, рассматривал янтарь, а затем, положив на стол украшение, сказал:
— Интересная работа. Старинная. Хотелось бы снять с них копию. Кстати, а больше никаких украшений не осталось у бабушки?
— Нет, — ответила Люба. — Мать вспоминала, что у бабушки был где-то такой же кулон. Но он затерялся.
— Ах, как жаль, — произнес Журавский. — Как жаль!
Тут же Самсон Иванович предложил на время снятия копии с бабушкиных серег взамен Любе другие — золотые. Увидев их, Люба согласилась.
«Какая же она жадная, — подумал Алеша. — Позарилась на золото. Но почему Журавский согласился на такой невыгодный обмен? Действительно ли его привлекла старина или он что-то знает? Здесь что-то не так…»
Расстроенный, Алеша остался ночевать у сестры в общежитии. Он не собирался уезжать с пустыми руками. Во что бы то ни стало серьги надо вернуть.
— Придумай что-нибудь, — упрашивал он сестру.
— Стыдно, — говорила Люба. — Если бы ты знал! Обменялась, а теперь идти и отбирать.
— Что же здесь стыдного? — разозлился Алеша. — Вы же на время обменялись.
Люба молчала.
— Вот что, — после недолгого раздумья сказал Алеша, — сходим вдвоем. Во-первых, я попрошу прочесть его неоконченную повесть о бабушке, а во-вторых, скажу, что серьги мать обещала подарить школьному музею. Мол, за этим и приехал.
— Не очень убедительно, — с сомнением ответила Люба. — Серьги — в музей. Они не составляют никакой исторической ценности.
— Журавскому-то составляют. Он же вон как восхитился старинной работой. Почему же музею не подойдут?
— Как знаешь, — нехотя согласилась Люба. — Мне все равно стыдно…
На звонок дверь открыла Анюта, как называл жену Самсон Иванович, долго всматривалась в пришедших, а затем недоброжелательно сказала:
— Самсона Ивановича нет.
— А где же? — вырвалось у Алеши.
— Уехал. В Заречное уехал. Захотелось посмотреть родные места. Перед смертью, сказал, хоть воздухом деревенским подышит.
У Алеши будто внутри что-то оборвалось. Нет, не воздухом уехал дышать Журавский. Не воздухом. Какое-то дурное предчувствие подсказывало ему, что поездка связана с Серафимиными украшениями. За последние годы Журавский в деревню не приезжал, хотя его и звали на встречу в школу. Как-никак — бывший председатель колхоза, журналист. Имя его не раз мелькало в областной и даже в республиканских газетах. Да и умирать вроде бы он не собирался. Его подвижности, здоровью можно было позавидовать.
— Бабушка Анюта, — попросил Алеша. — Разрешите зайти.
— Входите, входите, — недоброжелательность исчезла с лица старушки. Она откинула цепочку, державшую изнутри дверь.