— Там было написано, что Алевтина встречалась в Заречном с Анастасией, дальней родственницей.
Северина промолчала, о чем-то думая.
— Дальние родственники, — заговорила, будто рассуждала сама с собой. — Теперь и близкие не всегда признают друг друга. Раньше, бывало, дети на святой вечер обязательно в гости к родителям приходили. Хоть раз в году, а теперь…
Алеша почувствовал, как от этой женщины словно повеяло прохладой, отчуждением. Глаза у нее были потухшие, выцветшие.
— Если уж приехали, — продолжала, словно жевала слова, Северина, — то здесь такая история. Мать Алены была дочерью Марии, у которой была сестра Агафья. Вот эта самая Агафья покинула нашу деревню и уехала в Заречное, где служила у графа…
— Выходит, наша родословная берет начало отсюда, с Борков?
— Я и сама не знаю, — ответила Северина. — Раньше люди тоже искали, где им лучше. Подожди, я тебе что-то покажу.
Она медленно поднялась со стула, вышла в кухню и через несколько минут вернулась с прокопченным конвертом. В нем хранилась пожелтевшая газетная вырезка.
— Это — о нашем деде Иване. Прожил он, дай Бог каждому, девяносто восемь лет. Эта бумажка для него была большой радостью. Всем хвалился. А перед смертью просил: положите рядом со мной в гроб. Забыли в суматохе…
Алеша развернул в несколько раз сложенный газетный очерк, и в глаза бросился крупный заголовок: «Уроки истории». Повествование велось от имени деда Ивана, работавшего до революции у пана Живицы в Беларучах за Минском. Прослышав, что в Слуцком уезде продают землю, дед Иван, накопив немного денег, купил участок. Не земли, а заболоченного леса…
«…Дед Иван встал, прошелся по комнате. Замолчал, но по глазам видно — хотел рассказать о своих краях. Может, про Борок. Находится он словно в колыбели лесов, наслаждается ароматами лесными, птичьи песни слушает. И все строится…
— Это теперь, — усмехается дед Иван. — А тогда? Приехали — ни одной избушки, ни одной дороги. Лишь лес да топь болотная. А в лесу жуть берет: и лоси, и волки, и даже медведи встречаются. Построили мы землянку и принялись за работу. Знаете, первобытным, как его… подсечным способом. На лучших землях высекали лес и днем и ночью, аж топор нагревался. Остальное выжигали. Выйдешь вечером, смотришь, а в разных местах зарево, пламя лижет небо огромными языками…»
— Тетя Северина, давно это было?
— Лет двадцать, как писали это. А дед умер как-то следом за Алевтиной. А когда строились? Где-то перед николаевской войной…
Алеша еще раз прочитал очерк. И так ему стало жаль оставлять этот документ. Решился:
— Вы бы не отдали мне эту газету?
Северина как-то ссутулилась, втянула голову в плечи, а затем сказала:
— Из наших никто ею не интересовался. Берите. Выходит, мы действительно из одного корня: только ваша ветвь от Агафьи, а наша — от Марии. Уже пятое поколение растет…
Алеша смотрел на Северину и чувствовал себя в этом доме чужим. А ведь все-таки родственники. Сейчас и трудно определить какие. Лида сидела на стуле, листала какой-то замусоленный журнал и, казалось, совершенно не вникала в суть разговора.
— Это твоя сестра?
— Одноклассница, — сказал Алеша. — А мать, случайно, не рассказывала о встречах с Анастасией или Серафимой?
— Как же, рассказывала. Всегда одну и ту же историю.
Алеша сразу насторожился.
— Как-то после войны на пасху, — жевала слова Северина, — Серафима, оставив внучку у соседей, пошла в церковь. А она была далеко от Заречного — в Лядичах. Была с ней тогда и наша мать Алена. На всеношной, значит. После службы вместе шли домой, и мать решила на минуту заглянуть к Серафиме. По дороге было. Приходят в хату, а там все вверх тормашками. На полу валяется одежда, в печи все перевернуто, в кладовке, сарае… Серафима, перепуганная, зажгла фонарь, ну эту… «летучую мышь», — и на чердак. И там похозяйничали ворюги. Всю солому перевернули, тряпье, какое было… Серафима слезла с чердака, перекрестилась и говорит:
«Счастливые мы с тобой, Аленка. Хорошо, в церковь надумались на ночь».
«А что они искали?» — спросила мать.
«Да меня, бесценную, наверное, ищут, — ответила Серафима. Сняла с себя серьги, кулон, осенила их крестным знамением и спрятала в шкатулочку. А затем сказала: — Ты, Аленка, не появляйся больше сюда. Обходи эту страшную дорогу через лес. Сама видишь…»
И подозрительным тогда показалось матери то, что сказала Серафима. Зачем перерыли все в доме? Искали, значит, не ее, а что-то другое. Вскоре мать как-то враз заболела — ноги парализовало. Больше она к Серафиме не ходила.