Увидев Марфиньку, воевода Гаврила Храбрый подошел к ней, поклонился, спросил:
— О чем печалишься, княгиня?
— Туга на сердце напала, — призналась она. — Князь, наверное, откажет мне в походе.
— О каком походе молвишь? — поразился Гаврила. — Не настаивай… Не принято…
— Ведаю, — остановилась она перед предводителем. — Ведаю, поэтому и тужу.
— Не бабье это дело, — будто стал отговаривать Гаврила. — Меч слишком тяжел для женской руки.
— Бабье слово бывает тяжелее меча, — она повернулась и ушла в светлицу.
Разговор с Гаврилой еще больше удручил ее. Предводитель дружины не желает, чтобы она приняла участие в походе. Вероятно, об этом у него был разговор и с князем. Но что он решил?
К вечеру вернулся Игорь Василькович. Пропитанный ветром и травами, обогретый весенним солнцем, он легко соскочил с коня, снял узду, и каурый красавец, почуяв свободу, рысью помчался в конюшню.
Она сама вынесла свежей воды князю, чтобы умылся с дороги, сама принесла в беседку горячий напиток и закуску. Следом служанка вынесла холодный щавель с телятиной. Игорь Василькович ел с аппетитом, подмигивал ей, в приподнятом настроении говорил:
— Хорошие хлеба будут этим летом. После засухи в прошлом году земля вернет нам двойной урожай. Часть жита и пшеницы продадим, купим еще комоней и волов. Начнем разрабатывать земли за рекою, увеличим дружину. Коль окрепнем, и про другие дела думать будем.
Марфинька слушала, кивала головой в знак согласия. Никак не осмеливалась продолжить разговор, начатый несколько дней назад. Помнила и о предупреждении Гаврилы.
— Что же ты молчишь?
— Ешь, князь, на здоровье, ешь…
— Ты, лада, только это хотела и сказать? — как-то загадочно спросил князь. Видел, как она старается ему угодить, как ждет от него хоть намека на свой вопрос. Князь догадывался, конечно, об этом, но упрямо молчал.
Поев, Игорь Василькович убрусом14 вытер губы, руки, поблагодарил ее за ужин и предложил:
— Пойдем в божницу, княгиня, завтра некогда будет. Княжеская молильня находилась в торцовой части
дома. Остроконечный верх ее возносился над другими постройками. Внутри божница чисто выбелена, на стене висит большая позолоченная икона с бронзовыми подсвечниками по сторонам. В углу, под покрывалом, в метровый рост стоит деревянный идол Перуна. После принятия христианской веры, князь все еще не осмеливался уничтожить бога грома, оружия и воинской доблести. Грозный лик с усами и бородой, с оружием в руках вдохновлял его на новые походы. И как-то уживались в божнице икона Христа и идол Перуна, пусть скрытого от чужого взора под покрывалом, но всевидящего, всемогущего, всесильного.
Князь осенил себя крестным знамением и, глядя на покрывало, прошептал в угол:
— О всемогущий! Не остави нас в трудную минуту. Пошли силы мне и дружине моей в тяжкий час. Отпусти мне все прегрешения…
Она, сложив лодочкой руки на груди, смотрела на икону, шевелила губами. Слов ее слышно не было. Марфинька старалась не издать ни одного звука.
— Пойдем, княгиня, — сразу же после молитвы сказал князь. — Дел полно.
Она еще раз низко поклонилась иконе, глубоко и тяжело вздохнула, вышла следом за Игорем Васильковичем. Князь повел ее прямо в опочивальню.
На столике у пышно убранной кровати была укрыта стопка одежды. Игорь Василькович откинул покрывало, и от неожиданности кровь ударила Марфиньке в лицо.
— Примеряй порты15, княгиня, — сказал князь с улыбкой и направился к выходу. — Переоденешься, позовешь.
Она от такого сюрприза расстроилась, растерялась, позабыла поклониться своему господину в пояс, поблагодарить. От счастья и волнения смахнула набежавшую слезу. Сняла с себя все одежды. Одела порты из плотной ткани, с кожаными наколенниками, натянула жилет с узорами на груди, плотно прилегавший к телу, обула легкие и мягкие, выделанные из козьей шкуры сапоги. Примерила островерхий шлем. Длинная и толстая коса мешала ей и портила весь лик. Она расплела ее, навернула кольцом на руку и спрятала под шлем. Мелькнула мысль: а может, и вовсе обрезать? Но за такое своевольство она была бы наказана. Накинула на плечи червьчатый коць16 и вышла, улыбающаяся, в светлицу.
Князь, пораженный ее видом, кинулся к ней с распростертыми руками.