– Но мы не о крысах говорим, – возразила Джемма. – И не об обезьянах.
Она подумала о странной Каллиопе с ее худеньким личиком и огромными глазами точно такого же цвета, как у нее самой. И о девочке, которая едва не набросилась на нее со шприцем. Обо всех малышах в памперсах не по размеру, единственное занятие которых – сосать пальцы. О том, как они принимаются пронзительно плакать, если кто-то из медсестер пытается к ним прикоснуться. Сколько же понадобится могил? Да и похоронят ли их вообще? Лира говорила, что в Хэвене тела реплик сжигали или, упаковав в мешки, сбрасывали в океан, но здесь поблизости океана не было. Наверное, их сложат в грузовик с рефрижератором, словно рыбное филе, и отправят на побережье.
– Мы говорим о людях. Человеческих существах.
Саперштайн сощурился, словно хотел посмотреть на нее издали.
– Сколько тебе? Пятнадцать? Шестнадцать? Я помню себя в этом возрасте. Все казалось таким ясным и определенным. Черное и белое. Правильное и неправильное. Хорошие люди и плохие. В реальной жизни все, к сожалению, не так просто, – он наклонился вперед и положил локти на стол. Джемма заметила, что его свитер сплошь покрыт кошачьей шерстью, и ей вновь захотелось плакать. – Позволь мне кое-что спросить. Как ты думаешь, что делает нас людьми? Глаза, уши, умение ходить на двух ногах?
Она хотела ответить «все это вкупе», но он уже продолжал:
– Нет, не то. Как же тогда насчет глухих, слепых или полностью парализованных? Как насчет людей с обожженными лицами или с деформацией лица? Ведь они тоже человеческие существа, правда?
– Конечно, – выпалила Джемма, смущенная тем, что едва не сказала такую глупость. – Людьми нас делают не внешние признаки типа наличия волос.
– Ладно. А что тогда?
– Глупый вопрос, – ответила она, но тут же поняла, что в действительности просто не знает на него ответа. – То, как мы думаем, – сказала она в итоге. – Наш мозг и то, как мы его используем.
– Тогда как насчет людей, которые потеряли способность мыслить разумно? – спросил он извиняющимся тоном, мягко, словно не хотел ее ранить. – И как быть с компьютерами, которые мыслят и анализируют не хуже человека? Люди ли это? Должны ли они иметь права и свободы?
– Вы пытаетесь сбить меня с толку, – ответила девушка.
– Нет, Джемма. Ничего подобного. Я только пытаюсь понять, – доктор вздохнул и снял очки.
Теперь он показался ей таким беззащитным, словно полуслепой крот, который выбрался на поверхность. На пальцах и на щеке у него красовались чернильные пятна. – Если это не глаза и уши, не ноги и даже не наш мозг, что тогда? Возможно, способность любить и быть любимыми, оплакивать и быть оплаканными? Дружба, близость, способность дорожить, сострадать и ставить себя на место другого?
Теперь она поняла, почему именно он возглавил институт после смерти доктора Хэвена, почему люди доверяли ему и шли за ним. Его голос обладал гипнотическими свойствами. Он убаюкивал, словно шум дождя за окном. Хочется просто забыть обо всем и уснуть, свернувшись клубочком, под звук его голоса.
– Вы говорите о душе, – заключила Джемма, ощущая усталость и опустошение. Она вспомнила, как совсем еще маленькой стояла в заполненной солнцем церкви, прижимаясь к матери, погруженная в полудрему, а священник все бубнил и бубнил.
– Душа так душа. Называй это как хочешь. – Доктор продолжал пристально смотреть на нее. Казалось, он читает ее мысли. Он говорил так мягко, что она едва улавливала смысл. – Но как бы ты это ни называла, знай, у реплик этого нет.
– Что с того? Разве это дает вам право использовать их в своих целях?
Когда и почему они перестали ходить в церковь? Внезапно для нее стало очень важно узнать ответ. Считали ли они, подобно репликам, что, раз ее создал не Господь Бог, она ему и не принадлежит? Что она исключена из числа его подопечных?
– А как насчет Домашнего Фонда? Вы же воровали детей. Тут вы уже не можете притвориться, что их никто не любил и не оплакивал.
Впервые ей удалось пробить брешь в маске невозмутимого спокойствия доктора Саперштайна. И это доставило ей немало удовольствия. Она даже немного выпрямилась.
– Не думали, что я знаю так много? – Она вспомнила Рика Харлисса, его лицо, изрезанное морщинами, следами долгих лет отчаяния и горя, и ту грязную комнатушку в мотеле, где он открыл ей правду о ее рождении. О том, что ее сделали в Хэвене.