Это разъяснение охладило головы обитателей виллы. Две морщины появились на лбу Фабиани.
— Тридцати шести путей нет, — заметил он. — Надо тихо смотаться при первом же затишье.
Коплан поднялся, взял с серванта пачку сигарет, попутно подмигнув Клодин, сидевшей на диване.
— Что бы ни говорили, а самый здоровый воздух в Париже, — уверил он, возвращаясь на место. — Маленькое лечение доставило бы нам большую пользу, и я думаю, что не захожу слишком далеко, предполагая, что Старик охотно выдаст нам медицинскую справку. Турецкая граница в пятистах километрах отсюда: это расстояние можно преодолеть в одну ночь. С хорошим гримом, новыми паспортами, слепленными в посольстве, и на двух старых тачках, которые можно бросить в песках, мы сможем перейти на турецкую территорию, избежав иракского контроля на дороге. Что вы об этом думаете?
Фабиани и д'Эпенуа молча кивнули, а скромный Фельдман, такой же незаметный, как в своей чайной, примкнул к большинству.
Народное ликование бушевало на улицах Багдада.
Отдельные группы манифестантов громили западные предприятия и избивали европейцев. Тем временем гораздо менее шумные группы грабили архивы в посольстве Великобритании и в других зданиях, где хранились комбинированные планы обороны Турции, Пакистана и Ирана, так же как и досье, относящиеся к подпольной антикоммунистической борьбе.
Все это должны были тем же вечером отправить на военном самолете в Египет.
Во время событий в Ираке посольству Франции не нанесено никакого ущерба. Имущество и здоровье французских граждан не пострадали.
(Из газет)
Коплан сеет панику
Paul Kenny: “Coplan sème la panique”, 1961
Перевод: В. Е. Климанов
Автор предупреждает, что все события романа вымышлены, а всякое сходство его героев с реально существовавшими или существующими лицами является случайным.
Глава I
Крики «браво» раздались еще до того, как отзвучали последние такты финала. На огромной сцене большого зала дворца Шайо танцоры советской труппы стояли, застыв в своих позах, пока опускался занавес. Восхищенные великолепным исполнением, красотой танца и темпераментом, зрители аплодировали стоя. Раздавались громкие одобрительные выкрики.
Занавес поднялся: теперь, встав лицом к публике, танцоры, все еще не отдышавшиеся, с блестящими от пота лицами, все вместе поклонились. Крики «браво» удвоились, сопровождаемые стуком каблуков.
Стоя на сцене среди своих товарищей, Олег Некрасов снова поклонился. Счастливое чувство триумфа, вознаграждающее артистов после успешного выступления, смешивалось у него с тревогой, неприятное предчувствие терзало его с приближением решающего момента.
Пять раз поднимался занавес. Национальные костюмы артистов фольклорного ансамбля из Москвы блестели и сияли яркими красками под лучами прожекторов; потом в зале загорелся свет, и тяжелые бархатные складки соединились окончательно.
Началась обычная суматоха: привилегированные зрители проходили за кулисы, чтобы поздравить звезд ансамбля, артисты второго ранга обменивались впечатлениями или возвращались в свои гримерные, смешавшись с реквизиторами и рабочими сцены, спешившими убрать декорации.
Этого момента Некрасов ждал три дня. «Сопровождающие», следовавшие за их труппой во всех поездках и следившие, чтобы артисты не совершали неправильных поступков в капиталистических странах, не могли быть одновременно повсюду в течение первых десяти минут после выступления. Особенно когда оно состоялось в такой столице как Париж и когда различные видные деятели — французские и иностранные — встречались на сцене с атташе советского посольства.
С бьющимся сердцем Некрасов направился к кулисам. Вместо того чтобы пойти в свою гримерную, он направился в туалет, где его, кстати, опередили два или три человека. После короткого пребывания там он вышел, свернул в коридор, ведущий в костюмерную. Спустившись по лестнице в подвал, он пошел за своим габардиновым пальто, которое повесил на гвоздь во время последнего антракта…
Оно все еще висело там, слава богу… Достаточно было одному из служащих дворца Шайо его перевесить, чтобы весь его план сорвался. Танцор быстро надел пальто и продолжил свой путь.