Однажды вечером я разом осознал все это, и пот выступил у меня на лбу… Потому что, как вы уже, наверное, поняли, я любил ее, как мужчина может любить женщину, а не так, как может любить мистический дух в своем желании соединиться с другой душой и разделить с ней вечное счастье!.. Я наконец убедился — ценой огромных усилий и тайных мук, — что Жанна не создана для стонов в постели сладострастника, весельчака, вертевшего бы ею для своего собственного наслаждения. Погружаясь в себя все глубже, я ясно увидел, что с того момента, как я постучал в дверь Молеона, миссия моя заключалась только в том, чтобы взять, вести и оставить ее на пути прокаженного короля. Чувства, в которых я запутался, были сродни предательству; они могли стать им; долг мой состоял в том, чтобы не брать их в расчет, коль скоро я не мог отречься от них вовсе…
Милые братья, друзья мои, не смущайтесь, этими слишком светскими для вас речами. Если искушение обошло вас стороной, знайте, что великая благодать дана была вам; низко преклоняюсь я перед вашей невинностью. Но знайте и то, что нет за вами заслуги в преодолении искушения… Признаюсь, что нелегко досталось мне решение не удерживать Жанну из своих собственных корыстных побуждений. После короля она любила больше всех меня. Скрепя сердце в его крестной муке, Бодуэн обвенчал бы нас и благоустроил, поручив мне какую-нибудь службу и наделив фьефом для насущных нужд. Жанна могла бы стать мне доброй и верной женой, но в одиночестве она не смогла бы не вспоминать о молодом короле. Это его мученическое тело сжимала бы она в объятиях сквозь мое в те минуты, когда я считал бы ее полностью своей. В надежде лелеять ее я погубил бы Жанну безвозвратно. С каждой ночью росло бы ее омертвение, не заметное глазу, но столь же мучительное и жестокое, как и пятна, выступавшие на коже прокаженного. Вдруг какой-то голос начинал убеждать меня, что король долго не проживет, что даже самое мучительное воспоминание наконец померкнет и сотрется. Затем приходила новая мысль, которая противоречила предыдущей; а шедшая вслед за ней немедленно прогоняла свою предшественницу. С этой занозой в сердце мне пришлось совершить объезд иерусалимских холмов. Неожиданно, глядя на эти белые камни, на эти дали под таким божественным, ни с чем не сравнимым солнцем, мне показалось, что весь мой внутренний хаос — всего лишь жалкий пустяк, заурядность, присущая любому Божьему созданью! Что прибыл я в эти края, чтобы сражаться и проливать кровь на службе Господа, а вовсе не для того, чтобы услаждаться прелестью Жанны, совращая ее с истинного пути. Тогда я и принял окончательное решение: посоветовать Жанне осуществить свое намерение…
Но когда, испытывая большую гордость за жалкую победу своего великодушия, я добрался до наших покоев, Жанны там не оказалось.
Она взяла приступом дверь Бодуэна. Стража, дежурный оруженосец, в нарушение полученных приказов, не осмелились остановить ее. У короля не было времени ни для того, чтобы надеть на голову свою повязку, ни для того, чтобы прикрепить воротник к рубашке. Слуга-мавр со страхом и отвращением прикладывал бинты к его язвам. В глазах принца под набрякшими и покрасневшими веками уже не было той величественной нежности, того блеска ума, которые Жанна любила более всего. Сквозь них, как у кошки, пробивались зеленоватые огоньки. Он засмеялся душераздирающим смехом. Затем непривычным ей, скрипучим, хриплым голосом заговорил с ней резким тоном:
— Попались, барышня де Молеон! Ваше любопытство наказано… Ближе, ближе подойдите, дабы ничего не упустить из виду… Ближе!.. Совсем близко!.. Вы храбрая, но побледнели!.. Действительность оказалась хуже, чем в ваших самых горьких снах, верно?
На его смуглых, натянутых щеках, как бы покрытых слизью, выступили белые бляшки. Они видны были также под висками, на челюстях и подбородке, шее и груди. Железы проступили под бесформенно распухшими ушами. Посреди груди трепетали и сочились края огромной раны. Проступавший гной вытирал губкой мавр. Перепачканное белье громоздилось на столе среди золотых кувшинов для воды и рогов из горного хрусталя. Жанна описывала мне это страдание, гной, сукровицу; при этом глаза ее блуждали, а в голосе ощущался неизъяснимый трепет…