— И все-таки, — с неожиданной для себя веселостью сказала она, — откуда у вас эта кошка?
Кэгэбэшник нахмурился.
— Я не понимаю, Лилиан Лехт, — угрожающе-спокойно произнес он, — к чему вам теперь эти шутки? Речь идет о судьбе ваших публикаций, о вашей судьбе, если хотите, а вы пытаетесь перевести разговор на каких-то… кошек! Вы кто по национальности? — неожиданно добавил он.
Пожав плечами, Лилиан уклончиво ответила:
— У меня нет определенной национальности…
Кривошеев и кэгэбэшник выразительно переглянулись.
— Это мы выясним, — сухо заметил представитель цензуры.
— И вообще, Лилиан, — с миролюбивой фамильярностью добавил Кривошеев, — тебе следует пересмотреть тематику своего творчества. Энтузиазм, новостройки, освоение космоса.
— Массовая советская культура и так благоденствует, — с усмешкой ответила Лилиан.
— Вы, Лилиан, совсем запутались, — наставительно произнес представитель цензуры. — Приносите сюда антисоветские стихи, намекаете на существование какой-то чуждой нашей действительности массовой культуры… При социализме есть только социалистическая культура!
Он наверняка сказал бы что-то еще, но благоденствующее на редакторском столе животное, не считаясь ни с каким регламентом, вдруг громко зевнуло, высунув розовый язык и оскалив страшные, кривые клыки:
— Уа-а-а-а-у-у-у-у…
Кэгэбэшник вскочил из-за стола.
— Вы ведете себя просто неприлично, товарищ Лехт! — начальственным тоном рявкнул он, моментально забыв о своем имидже спокойно-сдержанного, владеющего собой инквизитора. — Мы вынуждены будем сообщить о вашем поведении по месту работы! А теперь можете идти!
Лилиан шагнула к двери, потом остановилась, оглянулась. Ни на столе, ни на полу, ни возле вешалки никакой рыси не было.
23
Комната Венсана была полна дыма и криков. Стол, тесно уставленный бутылками, толпа, говорящая на нескольких языках. Сидели на стульях, на кроватях и просто на полу. Почти никто не танцевал, хотя музыка звучала без перерыва. Дверь в коридор была открыта настежь, каждый желающий мог войти.
На одной из кроватей сидели полупьяные датчане и время от времени громко орали «skaal». Пламя толстой свечи выхватывало из полумрака лицо Ингер: влажные синие глаза, вишневые губы, точеный нос, роскошные белокурые волосы. Более красивого существа я никогда в жизни не встречала. Разве что Дэвида Бэста… Кстати, он тоже сидел с ними и тоже орал «skaal» — и к тому же в обнимку с Ингер! Любой идиот без особого труда догадался бы, что они не просто друзья. Во мне же все противилось этой простой, лежащей на поверхности истине. «Значит, это Ингер…» — похолодев от отчаяния, подумала я.
Одна из кроватей, поставленная поперек комнаты вместе с трехстворчатым шкафом, была почему-то пустой — и я села на нее, опершись спиной о шкаф. В голове у меня вертелась одна-единственная мысль: «Значит, это Ингер?.. Ингер?.. Ингер?..» Но тут страшный грохот заставил всех замолчать, а меня — отвлечься от моей идеи-фикс. Шкаф накренился, дверцы с треском распахнулись, и все вывалилось наружу: одежда, книги, посуда, сверху посыпались макароны и крупа, свалились на пол два длинных тепличных огурца и переломились пополам.
Несколько секунд общего молчания сменились диким хохотом и визгом.
— Это знамение! — крикнул кто-то.
— Не нужно ничего убирать! Пусть останется след!
— Молодец, Лиля, — сказал мне появившийся откуда-то из темноты Себастьян. — Теперь у нас не два, а четыре огурца!
Только я одна не понимала, почему такой шум. Недоуменно пожав плечами, я встала и пересела на стул.
Во время этого интермеццо в комнате появилась Лилиан. Лицо ее было бледным, рыжие волосы разметались по плечам, взгляд был устремлен мимо меня. Она кого-то искала. Если не меня, то кого? Она стояла возле двери, неотрывно глядя в «датский» угол. Что она там такое увидела? Что Дэвид Бэст целуется с Ингер? Что все они продолжают орать «skaal»? Что в этом особенного? Какое отношение Лилиан имеет к… я чуть было не подумала: «моему» Дэвиду? А у Ингер это здорово получается: затягивается сигаретой, запрокидывает назад голову, выпивает поцелуй Дэвида, не обращая ни на кого ни малейшего внимания… Ага, кажется, Дэвид заметил стоящую у двери Лилиан. Ласково отстранив от себя Ингер, он встал, держа в руке бутылку с пивом, отхлебнул из горлышка, подошел к ней.
— Как дела? — непринужденно спросил он у Лилиан. — I am sorry. I cannot offer you a drink… Would you like to drink? Шотландский виски?