«Он не сказал тебе, что моя красота затмевает, так сказать, мой ум?» — живо интересуюсь я.
«Нет, он этого не сказал, — снова смеется Лилиан, — просто он хочет погулять с тобой по городу…»
Голос Лилиан исчезает. Я смотрю на себя в зеркало. Запавшие, обведенные чернотой глаза, грязная, изорванная одежда… У меня осталось еще немного сил, и я посылаю в темноту отчаянные сигналы: «Дэвид. Дэвид».
Но апрельская ночь, впитывая в себя мои безмолвные крики, молчит.
40
Что, если Дэвид Бэст и в самом деле хочет погулять со мной по городу?
При одной мысли об этом у меня захватывает дух. Конечно, я знаю, что Лилиан врет. Но это такая сладкая ложь! Волна моей влюбленности поднимается до небес. Я ощущаю в себе столько сил, что могла бы, наверное, одним рывком перемахнуть не только через Воронежское водохранилище, но и вообще через любое водное и сухопутное препятствие, отделяющее меня от Дэвида Бэста.
Вот только что мне делать с моей физиономией, так некстати постаревшей сразу на десять лет? С моими синяками, кровоподтеками, царапинами и ссадинами? Все это выглядит так по-домашнему, по-русски: мордой об асфальт!
Но Лилиан права: мой ум всегда затмевал мою красоту. И я иду к Себастьяну. Если этот загадочный индиец смог освободить от стафилококковой слизи мой полуеврейский, полу-какой-то там еще нос с помощью легкого прикосновения пальцев, то с моими царапинами он уж точно справится.
Но прежде чем приступить к делу, мне пришлось съесть две большие тарелки индийского риса, сдобренного дюжиной ядовитых приправ.
— Нравится? — сочувственно спрашивает Себастьян, в очередной раз наливая мне воды.
Я молча киваю. Я готова вытерпеть еще и не это. Ведь не пойду же я гулять по городу с Дэвидом Бэстом, имея при себе такую, с позволенья сказать, морду лица?!
Себастьян пошел мыть руки. Я достала сигарету, но потом передумала. Во-первых, мой отец всегда беснуется, улавливая исходящий от меня запретный запах, а во-вторых… давали о себе знать четыре стакана воды, выпитой по случаю обеда с Себастьяном. И я вышла в коридор, свернув направо, в туалет…
На темно-зеленой стене была нарисована мелом непристойная картинка. Но самым непристойным на этой картинке были густые, клочковатые брови, поразительно напоминавшие знаменитые брови ныне здравствующего вождя. Подняв валявшийся на полу кусок мела, я некоторое время стояла в раздумье, склонив голову набок, словно перед каким-то шедевром Эрмитажа. Потом подошла поближе, напрягла свою фольклорную память и написала рядом с картинкой:
За моей спиной деликатно кашлянула совершенно незнакомая мне девица. Стукачка! Исполнительная, смиренная, пропитанная скукой и пылью комсомольского задора. Одна из тех идиоток, которым никогда не суждено дорасти до понимания собственного убожества. И вот теперь она стояла позади меня и бесстыдно разглядывала изображение самоудовлетворяющегося партийного вождя. Заметив в моей руке кусочек мела, она торопливо вышла.
Я бросилась к окну, стала дергать шпингалет, но рама оказалась прибитой к каркасу гвоздями. Выбить стекло? К примеру, ударом ноги…
— Минуточку… — послышался за моей спиной хорошо знакомый мне, чуть ли не родной голос.
Оглянувшись, я увидела стоящего возле двери Виктора Лазаревича Коробова. Меня ничуть не удивило его появление: кабинет декана по работе с иностранцами находился в здании общежития, почти рядом с туалетом. Меня удивило то, что Виктор Лазаревич и не думал делать вид, будто мы не знакомы. Шагнув обратно в коридор, где его поджидала со скучающим видом стукачка, он доверительно, я бы даже сказала, интимно, спросил:
— Кто написал эти… стихи?
Ситуация складывалась явно не в мою пользу, но я, тем не менее, не смогла удержаться от высокомерной улыбки. Я даже почувствовала нечто вроде гордости по поводу того, что именно я, а не кто-то другой, нацарапал на стене туалета эти простые и понятные слова.
— Я видела, как она держала в руке мел, — сонно произнесла стукачка.
Виктор Лазаревич посмотрел на меня так, словно я только что спрятала за унитаз краденую валюту.
— Ты? — коротко спросил он.
Я молча кивнула.
И мы пошли с ним по пыльному, скучному, провонявшему подгорелым свиным жиром коридору, мимо подозрительно посмотревшего на меня вахтера, мимо гипсового бюста лысого мужика, большую часть жизни проведшего в тюрьме…