Врачи понимающе переглянулись.
— Вы, Лилия Петровна, не совсем здоровы, — осторожно заметил другой. — Хотя профессионально вы, несомненно, вполне, так сказать, нормальны… — От его заискивающих слов у меня похолодели пятки, но я упрямо продолжала смотреть ему в лицо, стараясь при этом не морщить лоб и не дергать носом. — …Возможно, вас немного полечат… обычный курс инсулиновой терапии…
«Инсулиновый шок! — с ужасом подумала я. — Недурная подготовка к экзаменам в аспирантуру!»
— Вы думаете, что я шизо? — высокомерно спросила я.
Все трое красноречиво опустили глаза.
— В течение недели будете принимать вот это, — сказал мне один из врачей, протягивая рецепт.
«Значит, они дают мне неделю… — подумала я, исподлобья посмотрев на старшего лаборанта кафедры философии. — За неделю можно много успеть…»
Собственно говоря, никто не заставлял меня верить этим типам. Но я, в силу своего душевного здоровья, все же поверила им. И совершенно напрасно! За мной явились не через неделю, а через два дня.
Прощайте, Микеланджело, Герцен, Чюрленис!
Прощайте, мои неоконченные письма к Дэвиду Бэсту!..
42
Мы сидели с Лилиан в моей келье. Она писала что-то в своем блокноте, сидя за моим письменным столом, а я… пересчитывала деньги! Я с таким увлечением перебирала мятые рубли, пятирублевки и всякую мелочь, что не услышала звонка в прихожей. Но потом я вдруг обратила внимание на то, что моя мать разговаривает с кем-то, произнося мое имя.
— …да, да, я замечала… Лиля так много занимается… нормальная голова не выдержит такой нагрузки…
Мы с Лилиан пристально посмотрели друг на друга.
— Нормальная голова, это, надо полагать, не ты, — сухо заметила Лилиан и, закрыв блокнот, направилась в прихожую.
— Зачем тебе туда? — шепотом спросила я.
Она только подняла руку в знак того, чтобы я молчала.
Забившись на всякий случай в проем между шкафом и стеной и спрятавшись под висевший на вешалке плащ, я стала ждать.
Я мысленно представила себе свою мать: маленькая, робкая, напуганная женщина. Наверняка она стоит там, в прихожей, и плачет.
В прихожей находились двое санитаров в белых халатах и колпаках. Внизу, у подъезда, ожидала «скорая».
Лилиан быстро оценила ситуацию. Положив обе руки на плечи моей насмерть перепуганной матери, она наклонилась к самому ее уху и стала что-то торопливо, почти беззвучно, шептать. Глаза матери сделались еще более испуганными, и она, вытирая фартуком обильные слезы, поцеловала Лилиан в обе щеки и быстро ушла в мою комнату. Сев на мою постель, она закрыла краем фартука лицо.
Оставшись в прихожей наедине с санитарами, Лилиан тряхнула рыжей гривой, усмехнулась и, как ни в чем не бывало, сказала:
— Поехали, что ли, ребята?
Те тупо уставились на нее. Эта девица и впрямь была сумасшедшей! Ведь других приходилось вести к «скорой» насильно, выкручивая руки, а то и просто связывать. Попадались, конечно, и тихие, которые просто тряслись от страха и повиновались. Но эта, с улыбкой на губах, с такой непринужденностью… Будто к подъезду подкатило такси, чтобы отвезти ее в театр или на званый обед… Просто неслыханно! Она закуривает сигарету и, дымя на лестничной площадке, легкой походкой спускается вниз… Бывают же такие психи!
Они сели в машину. Лилиан, двое санитаров, шофер.
«Крутая компания», — подумала Лилиан, устраиваясь на заднем сиденье. Возле двери, на откидном сиденье, обосновался крепкий тридцатилетний детина с такими здоровенными ручищами, что Лилиан стало немного не по себе. Второй санитар сел рядом с шофером и был для нее не так опасен. Провожаемая любопытными, злорадными, испуганными взглядами, «скорая» торжественно выехала на Ленинский проспект.
Санитар, сидевший почти напротив Лилиан, тупо смотрел перед собой, широко расставив мясистые ноги. По выражению его лица легко можно было догадаться, что этот случай «увоза» ничем не примечателен: никаких сцен, никаких бурных прощаний, никакого сопротивления… Девица явно относилась к числу недоумков, хотя на вид — пальчики оближешь! Санитар невольно покосился на сидевшую возле него Лилиан. Грудь, плечи, шея… А эти узкие бедра! Даже рыжие волосы и веснушки ее не портили. Наоборот! Жаль, что у них оставалось еще два вызова. А то бы завернули в лесок… психушка подождала бы!
Предаваясь таким приятным размышлениям, санитар не заметил, как в его простодушной, бесхитростной душе появилось настойчивое желание закурить. Не то, чтобы он был заядлым курильщиком, не способным прожить без сигареты какие-то полчаса — нет, он вообще курил очень мало. Но на этот раз желание закурить было таким неотступным, таким навязчивым, что он даже заерзал на сиденье.