Встретившись с Мишулей у магазина, Алексей Алексеевич мимоходом спросил:
— Зайдешь сегодня?
Мишуля сердито посмотрел на него через толстые увеличительные стекла очков. Ему явно не хотелось в очередной раз пить с Алексеем Алексеевичем пиво. За кого его, собственно, принимали? Он ведь терпеть не мог пиво!
— Посмотришь ее рисунки… — добавил Алексей Алексеевич, заметив нерешительность Мишули.
Тот сразу оживился. Кончик его мясистого носа опустился почти до подбородка, на толстых губах появилась улыбка.
— Разве Лариса Сергеевна умеет рисовать? — с радостным удивлением спросил он.
На овальном столе в гостиной лежали ее рисунки. Алексей Алексеевич даже не подозревал, что их так много. Целая коллекция странных, совершенно непонятных ему рисунков. Фантастические линии и формы, не имеющие ничего общего с повседневной реальностью, парадоксальные, нелепые сочетания цветов, совершенно невообразимые композиции…
«И как только ее угораздило состряпать такое? — с раздражением подумал Алексей Алексеевич. — Полная неразбериха, кошмар какой-то».
Мишуля был в восторге. Его живые, увеличенные стеклами очков глаза блестели, хотя на этот раз он даже не прикоснулся к пиву.
Алексей Алексеевич не мог припомнить, чтобы видел когда-нибудь, как рисует его жена. Скорее всего, она занималась этим в его отсутствие, и мысль об этом была для него теперь неприятна: она скрывала от него какую-то свою, не имевшую к нему никакого отношения жизнь! Свои совершенно абсурдные, нелепые и… по-своему непристойные представления о действительности. А какие названия у этих, с позволения сказать, рисунков! Бред какой-то. Неужели все это натворила его здравомыслящая жена? Неужели на такое способна домохозяйка?
Сидя на мягком кожаном диване, Алексей Алексеевич все больше и больше хмурился, с брезгливостью и какой-то даже опаской перебирая лежащие на столе рисунки.
Он был совершенно не знаком с женщиной, нарисовавшей все это.
Мишуля ерзал от возбуждения на стуле, с его толстых губ не сходила улыбка, руки вздрагивали от нетерпения, когда он перебирал пожелтевшие от времени листы бумаги.
— Это просто замечательно! — воскликнул он, обращаясь, в основном, к Ларисе Сергеевне. — Вам это удалось, в отличие… — он смущенно опустил голову, — …в отличие от других… Да, я узнаю присутствие этой силы!.. Да! — теперь он повернулся к Алексею Алексеевичу. — Этой космической силы!
Лариса Сергеевна, одетая по случаю прихода гостя в праздничное, облегающее фигуру платье, была, казалось, далека от восторгов Мишули. Откинувшись на спинку дивана, она рассеянно обводила взглядом гостиную, будто в привычных ей вещах и предметах было теперь что-то новое, незнакомое.
— И когда вы… нарисовали все это? — все так же возбужденно спросил Мишуля.
Она задумалась. В самом деле, когда?
— Лет двадцать назад… — неуверенно ответила она.
Склонив голову набок, Лариса Сергеевна замолчала, словно вспоминая что-то, ее волосы, собранные на затылке в тяжелый узел, свесились на плечо. В ярком свете хрустальных бра, в соседстве со своими странными рисунками она казалась теперь Алексею Алексеевичу неожиданно вошедшей в его жизнь незнакомкой.
Он совершенно ничего не знал об этой женщине!
— Потом пошла музыка… — неожиданно добавила она, по-прежнему пребывая в мире своих воспоминаний.
Поправив на мясистом носу старомодные роговые очки, Мишуля изумленно поднял брови.
— И… Вы что-нибудь записали? — весь дрожа от нетерпения, спросил он, придвинувшись к Ларисе Сергеевне.
Она ничего не ответила, уставясь в какое-то одной ей видимое пространство.
Она вспоминала… Вспоминала, как все это было… Откуда-то на нее нахлынули звуки — среди дня, среди ее обыденных домашних дел. Звуки наполняли ее целиком, струились вместе с током крови по всем бесчисленным капиллярам и артериям ее тела, пульсировали в каждой ее клетке, в каждой молекуле, рвались наружу, в открытое пространство космоса… Она не знала, куда деться от этих звуков — от этой ни на что не похожей музыки. Она была не в состоянии передать на нотной бумаге все то, что слышала, ведь в свое время она всего пять лет проучилась в музыкальной школе… Но в квартире было пианино, и она бросилась к нему, оно было теперь ее единственным спасением, и ее пальцы, много лет не прикасавшиеся к клавишам, теперь жаждали ощутить их гладкую, прохладную поверхность. Они двигались без всякого контроля с ее стороны, словно повинуясь какой-то чужой воле… И то, что она — с легкостью, без малейших усилий! — играла, казалось ей настолько прекрасным и совершенным, что она плакала от радости. Так повторялось несколько раз, и наконец она догадалась включить магнитофон…