— Вы не поняли… Вы совершенно ничего не поняли! — сокрушенно произнес Мишуля, не обращая никакого внимания на подозрительные, недоверчивые взгляды Алексея Алексеевича. — Вы не поняли, что вы — избранная! В ваших рисунках есть та гениальность, которая…
— Ты же взрослый, зрелый человек, Миша! — строго оборвал его Алексей Алексеевич. — Ты же офицер, человек образованный, а несешь такую чепуху! Ну какая может быть у Ларисы гениальность? Я прожил с ней тридцать лет, я знаю, что она прекрасная домохозяйка — и это все! Понимаешь? Она домохозяйка! И не морочь ей голову, она и так последнее время не в себе!
Мишуля пробормотал что-то, сердито, исподлобья взглянул на Алексея Алексеевича и, торопливо, словно опасаясь, что его выставят за дверь, сказал, обращаясь к Ларисе Сергеевне:
— Соприкоснувшись с этим внеземным объектом, вы обрели способность… — он торопливо, с опаской, взглянул на Алексея Алексеевича и сбивчиво продолжал: — способность материализовать некоторые ваши мысли, связанные с глубокими эмоциональными переживаниями. Ваши рисунки и музыка…
— Разве ты не понимаешь, что она больна? — раздраженно перебил его Алексей Алексеевич. — Ты только подливаешь масла в огонь! Не надо было мне доставать эти дурацкие рисунки!
Лариса Сергеевна встала, рассеянно прошлась по гостиной, словно ища что-то, и вышла в коридор. Несколько рисунков, задетые краем ее платья, так и остались лежать на ковре.
— Вы не хотите меня понять, — вполголоса, уже стоя в дверях, сказал Мишуля, — но я скажу вам вот что: вы помешали Ларисе Сергеевне реализовать себя в жизни. Рисовать узоры для вышивок и вязания, разве это ее призвание?
— Думаю, что это именно ее призвание, — негромко, но твердо, ответил Алексей Алексеевич. — Дом и семья. Она никогда ни в чем не нуждалась, я полностью обеспечивал всех…
— Ничего себе, не нуждалась! — неожиданно захохотал Мишуля, чуть не уронив со своего мясистого носа очки. — Еще как нуждалась! Это вы жили иллюзией полного благополучия — а она, я уверен, нет…
Мишуля вдруг замолчал, о чем-то задумавшись. Лариса Сергеевна стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к стенному шкафу и пристально глядя на уходящего уже гостя, словно он именно ей должен был сообщить что-то очень важное.
— Кстати… — тихо, почти шепотом, сказал Мишуля, — …это не так безопасно, как вы думаете, подавлять в человеке природные стремления с помощью, так сказать, иллюзии полного благополучия… Если у человека нет возможности реализовать свои, скажем так, прекрасные мысли, то в конце концов материализуются его тревоги, кошмары и страхи…
Лариса Сергеевна не слышала этих слов — она думала о лесном, нагретом солнцем пригорке, о спящем рядом с ней молодом муже, о новой жизни, которую она уже вынашивала в себе — и улыбалась…
В середине сентября началось солнечное бабье лето. Под ногами шелестела сухая листва, ветер относил к реке тонкие, сверкающие паутинки. И глядя на них, тоже хотелось куда-то невесомо лететь, растворяясь в солнечном великолепии последних теплых дней…
Лариса Сергеевна любила это время года, напоминающее ей ее собственный возраст: время тихой, почти безболезненной смерти всех надежд и иллюзий…
Она жила теперь на даче вместе с Алексеем Алексеевичем, в деревянном двухэтажном доме, стоящем в тени старых яблонь.
Мед и в самом деле был в этом году замечательный: густой, с обилием пыльцы, с запахом яблоневых и грушевых цветков. Он был слегка терпким на вкус, потому что поблизости росло множество диких груш и черемухи. Мед жизни… Много ли его еще осталось у Ларисы Сергеевны?
Она не испытывала желания что-либо делать. И даже когда Алексей Алексеевич, румяный и бодрый, пек к обеду блины, которые она всегда любила, она безучастно наблюдала за его действиями и так же безучастно макала потом теплые блины в тарелку с медом, жевала, не чувствуя вкуса.
Целыми днями она бродила по саду, не зная, чем заняться, или просто сидела на скамье возле веранды, глядя на кусты шиповника. Ее мысли стали неяркими и рассеянными, словно лучи осеннего солнца, она не в силах была напрячь воображение и сосредоточиться на чем-то одном. Иногда она видела обрывки картин, торопливо сменяющих друг друга, порой она даже засыпала, пригревшись на солнце, ей снились такое же быстрые, стремительно летящие сны… какие-то незнакомые ей города, в которых она никогда не бывала и где ее никто не ждал, извилистые реки, над которыми она неслась с огромной скоростью, над самой водой, видя непрерывно меняющийся по берегам пейзаж… большой, совершенно пустой концертный зал с огромными окнами, смотрящими на освещенные утренним солнцем деревья, и на сцене этого зала сидела за роялем она сама — юная, полная нерастраченных сил и надежд…