Чем дольше я размышлял, тем сильнее становилось чувство тревоги. Оно нарастало так быстро, что уже начинало переходить в неосознанный страх. От Маат исходила энергия, не то чтобы парализующая, но угнетающая мое сознание — мысли становились вязкими, теряли четкость. Я вяло продолжал думать о том, что мысленно проникнув в прошлое, пришлось бы волей-неволей увидеть и свою жену в трехмесячном возрасте, и ее ухажеров, о которых она намекала перед нашей свадьбой, и молоденькую бабушку, целующуюся с тем, кто мог бы стать моим дедом, — впрочем, нет, тогда и я был бы уже не я, если бы дедом стал не мой дед, а тот, который хотел жениться на бабке… Зачем мне все это знать? Это, в каком-то смысле, даже безнравственно — как подглядывание, подслушивание.
— Вы ошиблись, — ответил я, собравшись с силами. — Мое имя — Александр, и все, что вы рассказали, вряд ли имеет ко мне отношение. Но даже если бы и имело, все равно я хочу жить так, как живу. Хочу радоваться, отыскивая что-либо в прошлом, хочу думать о том, что день грядущий мне готовит. Это интересней.
— Ты не понял моей жажды, — опустошенно произнесла египтянка. — Но поймешь и станешь искать меня, как путник в пустыне ищет оазис, как больной зверь ищет спасительную траву, как уставшая над морем птица ищет остров…
Завершить ей не удалось — Анатолий с Володькой остановились у входа в метро, поджидая нас. До закрытия «подземки» оставалось не более получаса, и я решил этим воспользоваться. Сославшись на то, что предстоит еще сделать две пересадки, быстро попрощался, не глядя в глаза Маат и не подавая ей руки и, оставив вдруг замолкшую троицу, побежал по лестнице вниз, стремясь как можно скорее скрыться с глаз.
Утром, за завтраком, жена озадачила меня вопросом:
— Ты новый язык изучаешь?
— Н-н-нет, — протянул я время, пытаясь понять, в чем заключается подковырка. Два года я потратил на изучение шведского, но потом забросил и порядком подзабыл даже то, что знал. С тех пор в семье, если надо было подчеркнуть, что то или иное дело бесполезно, говорили: лучше иностранный язык выучи, будешь удовлетворяться хоть тем, что ты его когда-то знал.
— И черти тебя во сне не душили? — продолжала она свой странный допрос, стоя за моей спиной, у раковины.
— Нет, а в чем, собственно, дело? — продолжал я недоумевать. — Кричал, что ли, ночью?
Однажды такое было со мной — проснулся от собственного жуткого вопля, всех переполошил. А и снилось-то всего-навсего, что мне надо снова, день в день, прожить последние три года. «Н-е-ет!» — заорал я тогда и проснулся в холодном поту.
— Если бы кричал, — вздохнула жена. — Я из-за тебя глаз не сомкнула: сначала лопотал на каком-то наречии, отрывисто: ба, пта, рен, ка… Лежу, как с нехристем — будто саблей слова рубил.
— Ну и разбудила бы, — сказал я недовольно, мимоходом подумав: что я там еще мог наболтать?
— Пыталась, так чуть с ума не сошла. Ты хоть бубнил, а то стонать начал. С полчаса стонал, аж подвывал. Я и так, и этак — и толкала, и успокаивала, и нашатырь под нос — ни в какую. Ну, думаю, все — загибается, сознание потерял. В твоем возрасте, между прочим, мужики чаще всего от инфарктов мрут, и как раз во сне. Хотела «скорую» вызывать, но тут, слава Богу, затих, сказал «прорвемся!», и хоть дышать нормально стал. Это сколько же надо было вчера выпить? Знаешь, я не против этих ваших «мальчишников», «субботников», но теперь — только у нас дома. Если я мешаю — могу и в другой комнате с дочкой поспать. А вдовой меня делать не надо — теперь под сорок не шибко замуж берут.
Про «замуж» — это специально, чтобы мне не очень уж льстило, что она из-за меня так переживала ночью. Но я-то, я сам почему ничего не помню? Неужели что-то и впрямь снилось? Как отшибло.
В это время жена подошла к столу. Я поднял на нее взгляд и… и едва сдержал подкативший к горлу вопль, который готов был хлынуть наружу. Поперхнувшись полупережеванным бутербродом, закашлялся и бросился к раковине. Людмила, ворча что-то под нос, стучала кулачком по моей спине.