А может, и правильно делает.
Что касается той синей тетради, то, даст Бог, я приведу в порядок закорючки покойного бухгалтера, особенно главу, касающуюся его собственной смерти, и кое-что из нее напечатаю. Право же, там есть немало интересного, хотя порою и жуткого.
…А с вещами, которые вам подарили близкие и любящие вас люди, обращайтесь осторожно — кто знает, какая там существует мистическая связь? Может, потому разбитые чашки и не склеивают…
1996
ПУТЕШЕСТВИЕ ДУШИ
Все началось с моего приятеля. Вернее, с его рассказа о том, что некая его знакомая, обладая то ли чудодейственной силой, то ли какими-то связями с силами потусторонними, может на расстоянии влиять на настроение, на состояние, внушать и т. д.
Естественно, у меня тут же возник профессиональный интерес, и я решил проинтервьюировать это «чудо».
Не совсем приятные неожиданности начались сразу же. Подняв телефонную трубку, чтобы позвонить ей, вместо привычного гудка сразу же услышал ее голос. Причем палец так и не прикоснулся к диску и номер так и не был набран. Такое ощущение, что она знала об этом моменте и была готова к нему.
Договорились о встрече, которая на следующий же день и состоялась. Женщина как женщина, приятная брюнетка, стройная, ухоженная, длинноногая. Правда, взглядом пронизывает, и чувствуешь себя рядом с ней как-то не совсем уютно, тревожно. Но, подумал я, это от моей предубежденности, «накрученности».
Побеседовали, в завершение она предупредила, чтобы я берег правый глаз (который, кстати, ровно через полгода и прооперировали), и я помчался домой, предвкушая ночную расшифровку диктофонной записи и утреннюю сдачу материала в редакцию.
Увы, пленка оказалась девственно чистой. Впервые за пять лет работы диктофон не сработал. Я вертел его и так, и этак, пока вдруг не дошло — проверенный аппарат вовсе ни при чем. Это все — она. Не знаю, как это было сделано, но факт остается фактом.
Не сдержавшись, тут же позвонил ей, и, не успев еще выплеснуть бурлящее в душе негодование, услышал: «Не переживайте, это не самая большая в вашей жизни потеря. Будут встречи и поинтересней, главное — не торопитесь».
Понятное дело, я был зол, метался по квартире, обзывая недавнюю собеседницу всякими словами, самыми невинными из которых было «ведьма». В конце концов решил воссоздать нашу беседу по памяти. Почти в полночь уселся за письменный стол, и тут…
Вдруг резко разболелась голова, нахлынула небывалая усталость и выяснилось, что я не в состоянии написать ни слова…
Так начались наши странные, небезопасные и долгие «отношения». Лучше бы их не было, конечно, но что сделано, то сделано. По совету друзей, определивших новую знакомую как энергетическую вампирку, я мысленно закутывался в кокон из сверкающих золотых нитей, утром и вечером обливался холодной водой, душем производил «омовение ауры» и, как дурак, обнимался в лесу с деревьями.
Оставалась самая малость — забыть ее, выкинуть из головы, стереть, как она стерла свой голос на пленке. Но это оказалось как раз самым сложным. Наверное, она тоже приняла этот вызов и, естественно, знала что-то мне неведомое.
Особенно понравился ей мой «кокон», в который я прятался от ее «энергии». А может, это у меня самого «крыша поехала». Но из спасительного еще недавно убежища он стал вдруг пугающей ловушкой. Казалось, что, войдя в него, можно там и остаться навеки погребенным.
Наверное, в то время любой психиатр признал бы во мне своего пациента. Потому что не может же нормальный человек без мании преследования чувствовать на себе чей-то постоянно сопровождающий взгляд.
Не может же он без всяких на то явных причин и поводов вдруг ощущать такую жуть и одновременно такую жалость к самому себе, что хочется сесть и расплакаться, проливая горькие, безутешные слезы по напрасно прожитой жизни, по себе, которого уже никогда не будет именно такого.
Но, как говорится, все проходит. Прошла и эта истерическая безысходность. То ли я стал неинтересен черноокой «колдунье», то ли умудрился все же как-то противостоять ей, но со временем острые стрессовые ощущения стали подзабываться. Возобновлять их, естественно, не хотелось, и поэтому, когда приятель мой, с которого все и началось, начинал говорить о новых «опытах», я обычно прерывал его и переводил разговор в другое, менее опасное русло.
Но один рассказ меня все же заинтересовал чрезвычайно. О «коконе». Стало ясно, что затишье — лишь временное и что ничего не кончилось, все, может быть, только начинается.