Новый дом под цинковой крышей выстроил в центре села, неподалеку от церкви. Но, удивительное дело, счастья в семье от этого не прибавилось. Жена Софрона по-прежнему чахла, ходила в одном и том же застиранном, залатанном ситцевом платье. Дети тоже обновами похвастаться не могли да и питались худо: хлеб да квас — вот и вся их еда.
Местные дружки-богатеи пытались на Софрона воздействовать, стыдили его: мол, «тысячник», а семья в дранье ходит. А Пятка — ни в какую! Дескать, «стыд — не дым, глаза не ест, а денежка счет любит…»
Через три года у Пятки деньжищ было — хоть лопатой греби!.. А из домочадцев в живых только двое осталось — дочка старшая да сынок,— остальные все от чахотки умерли. Первой в могилу ушла жена. А Софрону хоть бы что — помолодел, глаже стал…
Через год после кончины жены новой подругой жизни обзавелся. Прикатила к нему в Белужье из города Покровска рыжая тощая немка Эльза Карловна Шульц.
«Эта былинка тоже долго не проскрипит»,— жалели ее поначалу сердобольные рыбачки. Но «былинка» оказалась покрепче иного дуба. Могучий Софрон без ее ведома и пикнуть не смел, ни в еде, ни в одежде она, конечно, себя стеснять не стала. На все пальцы золотые кольца да перстни нанизала, в уши — серьги, а на шею — бусы из отборного жемчуга.
Селедкой ее окрестили. Держала Селедка в страхе божьем не только работников и работниц, но и падчерицу с пасынком. Сведет брови к переносице, подожмет губы-ниточки, и все в доме Пятки дыхнуть боятся. А если кто слово поперек скажет, затрясется вся от злости и завизжит: «Да как вы смеете? Я вам не какая-нибудь…» Но тут же и спохватится, не смея во всеуслышание объявить, что она урожденная баронесса фон Шульц.
Тут самый дерзкий чертыхнется только про себя и уйдет не солоно хлебавши.
Хуже всего приходилось Грунюшке, дочери Софрона. Мачеха, что называется, не грызла ее, а поедом ела. Прямо как в сказке о злой мачехе и доброй падчерице. Пожалуется, бедная, отцу, а тот вместо защиты так глянет, что ей дурно сделается.
Только и было света у Грунюшки, что с подружками-батрачками добрым словом перемолвиться.
Когда в Белужьем стало организовываться товарищество рыбаков, Грунюшка записалась в него одной из первых. В ту пору ей минуло шестнадцать лет. Записалась вместе с женихом своим, бедным, но работящим парнем. Ушла из дому.
Когда же она месяц спустя пришла к отцу за своим немудреным имуществом, Софрон выгнал ее. Впервые разгневалась смирная девушка, пригрозила скопидому, что если он не отдаст ей ее зимнюю одежду и обувку, пойдет в сельсовет и найдет на него управу.
Взбеленился Софрон, кровь ударила ему в голову, заревел он, как разъяренный бык, схватил пятипудовый якорь — то, что под руку подвернулось,— и запустил в непослушную дочь.
Та еле увернулась, убежала с отчего двора и поклялась никогда больше туда не возвращаться.
Через неделю ушел от отца навсегда и двенадцатилетний сын. Нашел приют у сестры, в школу учиться пошел…
Конец нэпа Софрон каким-то десятым чувством учуял. Загодя все свои богатства в золото обратил, оба дома за полную цену продал, набил чем-то два десятка чемоданов, забрал свою тощую Селедку и укатил на попутном моторе в Астрахань. А оттуда морем до Баку и дальше, на юг куда-то…
В каком городе они осели, никто не знает.
В Белужьем снова Софрон появился в середине тридцатых годов, когда колхозы уже на ноги вставать стали. Покаялся Пятка, поплакался на судьбу: дескать, пароход их на Каспии попал в аварию, под Дербентом его перевернуло. Не то, что там какие-то пожитки, чуть ли не все пассажиры погибли, в том числе и Карловна пошла ко дну. Лишь ему, Софрону, чудом удалось спастись — бревно подвернулось под руки, на нем и доплыл до берега.
«Потом бедовал на нефтяных промыслах — нефть из земли качал на нужды советской индустрии» — так объяснил Софрон свое долгое отсутствие. Попросил принять его в рыболовецкую артель, ибо теперь он не кто иной, как «чистокровный пролетарий»! Даже о партии заикнулся: хочу, мол, коммунистом стать…
В партию его, конечно, не приняли, а в колхоз записали. Вот тут-то и развернулся Пятка, стал работать так, что лучших рыбаков позади оставил. На собраниях — тоже не отмалчивался, всегда одним из первых выступит и выступит толково! Активист, да и только! Через год Софрона выбрали в правление, а через два — стал он у председателя правой рукой. Председатель, бывший буденновец, много раз рубанный и стрелянный казаками, часто болел. Софрон в это время за главное начальство в колхозе оставался.
Тут-то он и показал себя, дело повел так, что вконец развалил общественное хозяйство.