Сам видишь, я не виноват,
Когда муки выходит мало.
Меня винить в том не пристало».
Так был обманут дуралей.
Слыхал не раз я от людей,
Как плутовал тот мельник гадкий.
Подъехал как-то на лошадке
Крестьянин. Спешась у ворот,
Мешок на землю он кладет.
Конягу привязав у тына,
Шагает к мельнице детина.
Войдя, кричит: «Эй, кто там есть?
Мне подсоби зерно донесть!»
Его, конечно, мельник слышал.
Но промолчал, тихонько вышел,
Прокрался тихо к воротам,
Схватил мешок тяжелый там
И, пронеся его задами,
С другими положил мешками.
Потом его со всех сторон
Припорошил мукою он,
Сам в темноте улегся рядом,
Окинул гостя сонным взглядом
И, во весь рот зевнув, сказал:
«Да, нынче сладко я поспал!
А ты чего стоишь? В чем дело?»
«Жена зерно смолоть велела.
Будь другом, помоги с мешком!»
«Чего ж, пожалуй! Ну, пойдем!»
Идут, и видит мужичонка:
Ждет терпеливо лошаденка,
А вот мешка и след простыл.
Тут страх крестьянина хватил.
Бедняга ищет здесь и там,
А мельник ходит по пятам
И вместе с ним ругает вора.
Взмолился тут крестьянин скоро —
Ведь жен боятся мужики:
«Будь добр, ссуди мешок муки!
Должок на днях тебе отдам».
«Бери! Я рад помочь друзьям!»
Отправился простак в дорогу.
Но мельник все ж успел немного
Отсыпать из мешка зерна,
А долг потребовал сполна.
О плутнях мельника известно
В округе стало повсеместно,
И широко разнесся слух
Особенно об этих двух.
С тех пор крестьяне и боятся.
Они на мельников косятся
И говорят о них со злобой,
Что все больны одной хворобой.
Пускай их кто другой рассудит!
Обиды на меня не будет
Тогда за этот шванк от вас.
Таков вам Ганса Сакса сказ.
Один вдовец меня просил,
Чтоб я подробно разъяснил,
Откуда лысые мужчины
Взялись и где тому причины.
Я много россказней слыхал,
Я и Римиция читал.
Мужчинам старым в назиданье
Оставил он повествованье:
Жил давней в Лейпциге порой
Один мужчина пожилой,
Вдовец пятидесяти лет;
Он был наполовину сед.
Но, несмотря на годы, он
Взял на беду зараз двух жен.
Одна была уже седа,
Другая — очень молода,
Но, к сожаленью, бедновата,
А старая была богата.
Вдвоем им тесно было жить,
Ведь каждая хотела быть
Всему хозяйкою, и в злобе
За это право грызлись обе,
А если в ссору муж вступал,
Одну из них он защищал.
А то порою дни бывали,
Что обе вместе нападали
На муженька; тогда уж он
Совсем терял покой и сон.
Старуха уши прожужжала,
Что он ее-де ценит мало,
Что он от бедности спасен,
Ее богатством вознесен.
Зато красотка молодая
К нему подлащивалась, зная,
Что старый муж в нее влюблен,
И что до ласки падок он,
И что за ласку будет рад
Ей новый подарить наряд.
Старуха мужу докучала
И вечно на него серчала,
Но все ж за ум взялась потом
И стала нежной с муженьком:
Его ласкала, ублажала,
Ему всечасно угождала
И подавала башмаки
Уж вовсе нраву вопреки!
Она теперь его ласкала
И кудри бережно чесала,
Но норовила так чесать,
Чтоб черный волос выдирать:
Дурить, мол, старый перестанет,
Коль седина заметней станет.
Тогда он будет мужем славным —
Ведь весел только равный с равным.
И вот старуха целый год
Знай черный волос рвет да рвет.
И так таскала их умело,
Что голова пооблысела
У мужа и он стал нежней
К старухе, сверстнице своей.
Тут молодая увидала,
Что муж ее ласкает мало,
Она смекнула без труда,
Что слишком с ним была горда,
И вот взялась она за дело
Разумно, ловко и умело.
Хоть кудри черные давно
Он потерял — не мудрено,
Что молодая угадала,
Зачем старуха их таскала:
Чтоб муженек был ей под стать
И с молодой не мог гулять.
Теперь красотка тоже стала
За ним ухаживать. Чесала
Прилежно волосы ему,
Меж тем один по одному
Все волоски седые ловко
Старалась выдергать плутовка,
Оставив черные, чтоб он
Был рядом с нею не смешон.
Так обе каждый божий день
Старались — не было им лень:
Таскала черные — седая,
Рвала седые — молодая,
И от любви обеих жен
Совсем волос лишился он.
И стал плешивым совершенно.
Все это он терпел смиренно,
Поскольку были с ним нежны
Две очень добрые жены,
Любовно, нежно и душевно
Его лаская ежедневно.
Но, облысевши вовсе, он
Стал всем и каждому смешон,
И тут он только устыдился,
Что всех волос своих лишился,
И заказал себе чепец,
Чтоб смеху положить конец.
Меж тем молодка понесла
И мужу сына родила,
Но — вот так чудо-удивленье:
Сынок был лысым от рожденья!
Как это вышло, я не знаю,
Но в этом вас я заверяю,
И этот самый лысый сын
Стал предком лысых всех мужчин.
Мораль сей басни в двух словах:
Когда вдовец уже в летах,
Ему, конечно, не годится
Так опрометчиво жениться.
Жена богатая стара,
И от нее не жди добра,
Она всем домом заправляет,
Всечасно мужем помыкает,
Все не по ней, она чудит
И день и ночь пилит-зудит.
Связавшись с бабою такой,
Забудешь счастье и покой.
А коль с молоденькой сойдешься,
Тогда и телом изведешься:
Ее балуй, ее одень,
Ходи с ней в гости всякий день
И ей в угоду беспрестанно
Знай выворачивай карманы.
Молодку иль старуху брать —
Волосья обе будут драть.
Вдовцу под старость не годится
Ни волочиться, ни жениться:
Вот и Петрарка славит тоже
Вдовцов спокойнейшее ложе.
Жениться пожилым не след —
Вот Ганса Сакса вам совет!
Давно когда-то, слышал я,
В Йоахимстале267 жил судья.
Он был радушный хлебосол,
И ждал гостей обильный стол.
Когда же не было друзей,
Он тучи делался мрачней.
Кухарка у него жила,
Прожорлива, хитра и зла.
Что ей по вкусу, то всегда
Она тащила без стыда,
Но прятала концы так ловко,
Что честною слыла воровка.
Хозяин доверял всему,
Что лгунья ни плела ему.
Случилось раз воскресным днем,
Судья наш встретился с послом
Из Лейпцига; он был с ним дружен
И пригласил его на ужин.
Потом служанке дал приказ
Двух петушков подать зараз.
И делом занялась кухарка.
Огонь в печи пылает жарко
На вертеле два петушка.
Они румянятся слегка.
Она ж то соком их польет,
То передвинет, повернет.
На диво удалась подлива.
Кухарка лижет торопливо.
«Отведать бы мясца немножко! —
Стряпуха открутила ножку,
Пихнула в глотку. — Благодать!
Ну, прямо пальцы облизать!»
Она, не убоясь греха,
И уписала петуха
Да за второго принялась,
Хозяйской кары не страшась.
Но съела лишь большой кусок,
А часть решила спрятать впрок:
Она взвалить все это дело
На серого кота хотела.
Тут вздумала хлебнуть она
И налакалась допьяна.
Звонок у входа слышен вдруг:
К судье явился в гости друг.
Багрова от вина лицом,