— Большинству только кажется, что оно живет такой жизнью, — часто думал Слободан Савин, и на лице его играла ироническая улыбка, за которой скрывалась другая мысль:
«А я на этом зарабатываю!»
Поэтому Слободан Савин был удивлен очередным мультимедийным заказом, поступившим от его бывшего одноклассника Славена Паканского.
В нем чудесным образом функционировала новая, до сих пор совершенно нежелательная матрица.
Резиденция Паканского расположена на некогда доступной, а ныне запретной для прохода густо заросшей горной возвышенности. На территории имеется большой двор с декоративным фонтаном перед входом и бассейном в форме небольшого естественного озерца с подогреваемой, а при необходимости и подсаливаемой водой, расположенного на засеянной травой лужайке на заднем дворе, переходящем в ухоженный парк, за которым следят садовники, и заканчиваясь у невидимого мощного лазерного защитного ограждения виллы, на котором часто поджариваются белки, летучие мыши и лисицы, чьи маленькие мохнатые тушки на следующий день педантично собирают охранники, а потом увозят в цеха по производству кожи, меха и столярного клея фирмы «Колегнар».
В резиденции консарха — опишем ее подетальнее, чтобы у читателя сложилось более четкое представление о ней — перед домом, французский парк, за ним — английский парк с прудом, который называется понд, и в котором плавают красные и желтые японские золотые рыбки с шелковистыми струящимися длинными хвостами и плавниками.
В основном здании находится дом, в котором живут Славен и его жена София Паканская. А в соседних еле заметных зданиях поменьше, понятное дело, работники разных еще менее заметных служб.
За резиденцией же не было ничего, кроме редеющего по мере подъема в гору соснового бора, внезапно заканчивающегося на границе, за которой начиналась голая горная вершина. На самом верху этой скалы, освобожденной от леса опор линий электропередач и телекоммуникационных вышек с зарослями кабелей и антенн, которыми за предыдущие десятилетия заставили всю гору, теперь высился только огромный светящийся крест, объявленный запретной зоной, высоченный и размашистый, со ржавеющей конструкцией, неработающим лифтом и смотровой площадкой, на которой уже многие годы гнездились орлы.
Так что когда Слободана Савина спрашивали насчет имени его сына, он переводил разговор на что-нибудь другое, потому что все темы, которые касались его сына, долгое время были для него слишком трудными. В основном после неожиданного и резкого переезда жены в один из центральноевропеальных консорциумов, причем с его ассистентом из Академии многомерного дизайна. Слободан Савин ничего не замечал, даже когда интрижка превратилась в любовную связь, вплоть до ее отъезда, поразившего его, как гром среди ясного неба; все, что он должен был заподозрить, она наконец объяснила ему сама в короткой видеозаписи, переданной через домашнюю аудио-видео секретаршу. Савин немедленно удалил эту запись, не желая, чтобы кто-то, кроме него, ее услышал, особенно Юго… Он не назвал ему причину ее ухода, готовый взять на себя его молчаливый протест.
За семь лет, прошедших с ее ухода, Эна несколько раз пыталась связаться с ним, но он прерывал видеозвонок, как только видел ее на экране своего коммуникатора («она все еще красива», — невольно констатировал он, хотя сразу замечал следы прошедших лет у нее на лице), оставляя без ответа ее голос, напрасно повторявший: «Алло, Слободан!.. Бобби! Ты меня слышишь?», а потом выключал и звук, поскольку его уже не интересовало то, что она хотела бы ему сказать. Да и что она могла ему сообщить? Что у нее проблема, что ее бросил молодой любовник, что постоянной работы там нет… Ничего хорошего она уж точно ему не скажет. Да и когда она звонила ему, чтобы сообщить добрые новости? Ну, кроме того, когда она забеременела Юго… Эна была его первой любовью, отсюда и его колоссальное разочарование в жизни. После кризиса, вызванного ее неожиданным уходом, он просто хотел ее забыть насовсем. У него было несколько романов, но отношения оказывались либо поверхностными, либо совершенно безумными.
Но теперь, спустя столько времени, с ним происходило что-то новое и, может быть, значительное…
Татьяна Урова привычно составляет план исполнения своих обязанностей, в первую очередь начиная с внешнего антуража: она считает, что для этого визита ей необходимо надеть закрытые туфли на невысоком, максимум среднем каблуке, то есть такие, какие она всегда ненавидела, но ношение которых является протокольным требованием для предстоящего официального приема второй категории, одним словом, столь же нелюбимой, как и большей части ее служебных обязанностей. Она встает и прохаживается среди тяжеловесной обстановки кабинета, выполненной в духе Нового ампира.