— Вовсе нет… Думаю, оно может послужить стимулом, вдохновит меня, — говорит Антон Поляков, театрально улыбаясь, и добавляет: Я скоро поднимусь к вам…
— София! — учит она его с соблазнительной улыбкой на губах.
— София, — говорит он снова призывно, глубоким и как будто теплым голосом, нажимает кнопку на пульте управления и прыскает своим трансферным ароматом в ее сторону, не переставая улыбаться с дозированной и чарующей неловкостью и не снимая улыбки до полного отключения телекоммуникации.
Когда Поляков отключается, София прижимает закрытую книгу «Дело Консархии» к своей маленькой и к тому же дряблой груди, скрытой за плиссированной накидкой и укрепляющим бюстгальтером, и чувствует себя энергичной, как не чувствовала уже много лет. Затем бросает книгу на диван и уходит, полная срочных интимных замыслов, готовиться к визиту.
Она спешит в гардеробную, примыкающую к огромной спальне, и, открывая шкаф с предметами интимного гардероба, решает в пользу обновленной версии биогенетической груди номер 4, тип «Б», которую она выбирает среди множества моделей различной формы, идеально аккомодированных под ее оттенок кожи. Она выбирает модель скромной и разделенной груди, которая всегда казалась ей вызывающей, но которая так и не привлекла внимание мужа, и начинает смотреться в зеркало, двигая своими новыми частями тела и критически рассматривая их со всех сторон.
И остается очень довольной.
Это были не его воспоминания, а воспоминания, услышанные от отца. Однако Слободан Савин долго записывал их на электронный блок. Он уже вполне осознал, что люди среднего возраста, одним из которых был и он сам (ему был шестьдесят один год), не только принадлежат к двум мирам, но и обладают особым внутренним чувством, позволяющим живо принимать, разделять и чутко переживать жизненный опыт других, близких им людей, особенно представителей предыдущего поколения.
А после того, как его отец — тихий и замкнутый человек, многолетний вдовец и коллекционер доконсархийских почтовых марок, банкнот, фотографий и открыток с уже несуществующими видами кардинально изменившегося города — покинул этот свет, унеся с собой свой богатый и все более затихавший мир и свое совсем другое время, в первые зрелые годы Слободана Савина воспоминания об услышанных, лишь слегка затронувших его переживаниях возвращались к нему и настигали его, отчасти из отцовской коллекции фотографий, но все же в основном из собственных воспоминаний детства и ранней юности. Он был рад этому, потому что таким образом он сохранял, по крайней мере, пока он сам был жив, прежний, уже безвозвратно исчезнувший мир, время, которое теперь почти никто не помнил. В отличие от тупого большинства, существовавшего в абсолюте настоящего времени, он хранил яркие воспоминания. В его личной грамматике имело место и активно действовало как прошедшее, так и давно прошедшее время. Этот мир прошлых времен существовал в нем, в красочных коллекциях открыток отца, а еще и в его многочисленных набросках, рисунках карандашом, гуашью, тушью и в небольших стрипах комиксов, в которых Слободан Савин с удовольствием оживлял части того давнего, едва испытанного им самим времени.
При этом он не знал, удастся ли ему передать эти едва упорядоченные груды разных сохранившихся воспоминаний об исчезнувшем облике и образе жизни, когда-то существовавшим в окружающем его пространстве, своему собственному сыну, оставшемуся после развода жить с ним. Он пытался ему рассказать, показать, донести до него и объяснить очень многое из прошлого, но после многочисленных попыток, может быть дилетантских, разочаровался, потому что все его усилия оказались напрасными; Юго, которому было около семнадцати лет, отказывался не только брать что-либо от него, но и делиться с отцом чем-нибудь своим. Его тогда интересовало только, как заставить «старика» купить ему новый рюкзак, толстовку из управляемого материала, антигравитационные ботинки, левитационную доску последнего поколения и, главное, вовремя получать карманные деньги в мелких акциях.
Слободан Савин много раз пытался проникнуть под эту оболочку утилитарного отношения к себе, когда шуткой, а чаще разговорами, которые всегда натыкались на ответное молчание и безразличный взгляд сына, глаза которого оставались такими же, даже когда Юго рассматривал только что законченные трехмерные комиксы, которые Слободан Савин публиковал в консархийских массмедиа, готовые к передаче электронным заказчикам или частным агентствам рыночной коммуникации. Слободан Савин, однако, считал, что холодное отношение Юго к нему было не выражением голого корыстолюбия, а скорее результатом бунта, зародившегося в сыне после крушения брака его родителей.