Благодаря своему сыну и рассказам о детях коллег, знакомых и бывших друзей, Слободан Савин понял, что в настоящее время людьми утрачена способность выслушивать и уважать мир других, особенно пожилых; потому что теперь все жили, исповедуя абсолютный прагматизм, уже и провозглашенный официально, в абсолютном настоящем, в абсолютно меркантильный промежуток времени, а это, — заключил Слободан Савин, — есть лишь другое название абсолютного эгоизма и абсолютного одиночества, глубоко въевшегося в поры этого времени, потерявшего ощущение другого, наверное, именно поэтому оставшегося и без собственного вкуса и без аутентичных запахов…
Его собственные воспоминания были скуднее, чем отцовские, но они казались ему более сильными и впечатляющими. То же чувство радости и, что намного важнее, чувство пробудившихся эмоций оживало в них каждый раз, когда он входил в едва различимые пределы детства и юности, каждый раз, когда он приходил на берег реки и смотрел на ее воды, когда оказывался в тех местах на набережной, где он впервые обменивался взглядами с маленькими красавицами, в которых он так легко влюблялся, чьи портреты еще мальчиком он рисовал дома по памяти, а потом дарил им на школьном дворе, во время прогулок над рекой, или посылая по электронной почте, получая взамен сначала блеск в девичьих глазах, а потом их нежные поцелуи и наконец страстные объятья и полное обладание…
Тогда, когда эти места еще существовали, Слободан Савин из-за них ходил гулять по берегу вдали от города и незаметно искал тайные места своей первой и последующих любвей, внизу, на самом берегу реки, на лугах, где потом он занимался любовью среди дикотравья, густо усеянного мелкими цветками ромашки. Его и его юных возлюбленных пьянили неповторимая сладость и аромат ромашки, дикой лаванды, мелиссы, стальника и свежий запах дикорастущих трав, которые они впивали раздутыми ноздрями. Аромат пронизывал их тела, волосы, его и ее первые любовные переживания, когда они обменивались сперва робкими, а потом все более страстными объятиями и ласками, от которых рассыпались прозрачные шарики одуванчиков и разлетались, подгоняемые порывами ветра, чтобы разнести их сладкие восторги и волнения по всем травам окрестностей, уже хорошо знакомым с ним и с другими юными влюбленными…
Теперь, когда он остался один, с распавшимся браком за спиной и горечью от предательства со стороны своей, как ему когда-то казалось, наконец-то найденной огромной любви, которая будет длиться, пока он жив, Слободану Савину уже не хотелось гулять по этому когда-то дикому и зеленому пространству, где за это время выросли целые стены тянущихся вдоль берега строений, изменивших пейзаж его юных лет до неузнаваемости. Чужеродные, массивные здания в самых неожиданных стилях, преувеличенно украшенные слишком тяжелыми колоннами и орнаментами, жалкие мостики, протянувшиеся через невеликую речку, утыканные плохо вылепленными скульптурами, от которых его тошнило. А по самому руслу реки, ставшей какой-то густой и неповоротливой, теперь якобы плавали объекты, которым придали внешность галер и в которых располагались марихуанные кафе и бары, где подавали алкогольные и психотропные вещества почти исключительно фирмы «Колегнар». Эти новые строения в виде старинных парусных кораблей, как будто только что вставших на якорь у берега, но на самом деле, что прекрасно видно любому, стоящие на тяжелых сваях, вбитых в дно и обнажившихся из-за падения уровня воды в высыхающем русле Вардаксиоса. Предполагалось, что потребители препаратов фирмы «Колегнар» будут думать, что смогут уплыть на них в неведомые дали.
— Словно тростевые марионетки из какого-то безумного театра под открытым небом…, — подумал бы Слободан Савин, который никак не мог избавиться от этой театральной метафоры, когда речь шла о псевдобарочной веренице зданий и всевозможных объектов, наставленных вдоль берегов консархии. Эта бутафория, это насилие над окружающей средой, которое его коллега, некогда выдающийся, а ныне уже ушедший на пенсию сценограф, на театральном жаргоне называл симулякром, этот жалкий набор зданий у реки, раздражал его чувства и вкус, всегда отточенный, но эстетически окрепший в Академии художеств, где он учился сорок лет назад, когда царили другие ценности и критерии.