— Если бы мама была жива, она бы приревновала тебя к этой улыбке, — обычно шутил он. Отец громко смеялся шутке, обрадованный, что видит сына рядом, пусть даже так поздно, ночью.
— Если бы ты знал, о чем я думаю! — весело говорил отец, и, когда Слободан садился и спрашивал, начинался рассказ о старом времени, о жизни его квартала, расположенного здесь, у реки, о безумных детских забавах в водах другой, чистой, плавной, светлой, быстрой и буйной реки… когда по ее берегам раздавался шум и веселые крики целых толп окрестных детей, беспокойных, радостных, озорных, с мокрыми волосами, откинутыми назад и налипшими на детские затылки или лбы, одетых в темные короткие полотняные штаны домашнего покроя, прилипшие к их худым, поджарым и жилистым телам… старик рассказывал, как они умели ловко взбираться на большие, скользкие, туго накачанные камеры от колес трактора, как появлялись или скрывались в их середине, в то время как другие держались за них, брызгались, радостно плескались, громко кричали и хихикали, распугивая голавлей, усачей, подустов и бычков и навлекая на себя гневные окрики и ругательства многочисленных рыбаков, которые, стоя вдоль всего берега, тихо и терпеливо забрасывали крючки, привязанные к длинным стеблям тростника, а прохожие обеспокоенно качали головами, глядя на опасные игры в быстрых и глубоких водах реки, но дети не обращали на них внимания, беспечные, веселые и бездумные, они купались, плавали, ныряли, качаясь на волнующейся, и беспокойной поверхности воды, на реке, которая быстро уносила их издалека, от пляжей выше по течению и загородных излучин, откуда они отправлялись в свой речной путь, а стремнина хватала их и несла еще живее, крутя, как на карусели, потом пронося между бетонными и деревянными быками малых мостов, под арками большого моста, вплоть до центра города и за его пределы, до их кварталов, где они выходили на берег, останавливались на мелководье и наконец выбирались из этой своей богоданной реки…
Слободан Савин смотрел на старика, рассказывавшего такие истории, с неописуемой теплотой. В те минуты он любил отца, возможно, именно из-за этих историй.
— А тогда… — улыбался старик, перед глазами которого, почти зримые, проплывали ожившие воспоминания, — тогда, изнемогая от усталости и счастья, мы поднимались на берег и направлялись к узким, извилистым улочкам с рядами маленьких, слепленных на живую нитку домиков с неровными, потрескавшимися, но чисто выбеленными стенами, с раскаленной булыжной мостовой, на которой по дороге домой мы, босые, подпрыгивали, катя огромные камеры, перескакивая с камня на камень, оставляя мокрые следы на горячей брусчатке, и разбегались, не прощаясь, каждый к входу в свой двор. И там, во дворах, среди айвовых деревьев и зарослей крупных разноцветных георгинов, где на растянутых веревках, под которые подставляли шесты с распорками наверху, сохло только что прокипяченное белье, выстиранное, а потом выполосканное вручную в жестяных оцинкованных корытах, расставленных у дворовых колодцев, кранов и водоразборных колонок, рядом с которыми лежали огромные куски коричневого мыла, купленного, — рассказывал отец, — в местных бакалейных лавках и кооперативах… И хоть Слободан не мог точно представить, как выглядели эти магазины, он рисовал их, небольшие помещения с неровными потрескавшимися стенами, полками и маленькими прилавками, на которых стояли железные весы для товаров, продававшихся на вес, и несколько стеклянных банок, в которых были насыпаны конфеты, изменяя рисунки по описаниям, предложениям и исправлениям, которые вносил его отец, пока был жив.
— Точно, — одобрял он, наконец, рисунки, — так выглядели кооперативы и бакалейные магазины.
Потом отец замирал и, глядя в какую-то далекую неопределенную точку, раздувал ноздри, как будто чувствовал дуновение прошлого: Не хватает только запаха, ароматов разных продуктов, которые, смешиваясь, создавали неповторимый приятный сладковатый запах, который неудержимо притягивал нас в магазины и который мы любили обонять. Потом я понял, что этот запах повинен во всем, что произошло дальше. «Магазины — опиум для народа!» — весело говорил старый Савин с той озорной улыбкой, которую Слободан Савин после смерти отца столько раз безуспешно пытался оживить на бумаге.