Невзирая на предписания Директив, женщины этого региона все чаще пользовались мужской формой своих фамилий. Это формально недопустимое, но становящееся все более распространенным нарушение языкового правила изменения фамилий по родам, неофициально считалось эгалитарным достижением, делающим физических лиц женского пола более равным мужчинам, а точнее, своеобразной ономастической декларацией свободы духа, избегающей обозначения принадлежности и «диктатуры генитива», как это называлось уже в течение некоторого времени. Короче говоря, употребление фамилий женщин в мужской форме в нынешней ситуации представляет собой своего рода общетерпимую и незначительную женскую ересь. Строгие нормы, действующие во всех областях человеческой деятельности, слабее всего применялись в сфере языка, разговорным и, следовательно, наиболее частым названием которого было и оставалось — бытовой, а лингвистически официальным и значительно реже употребляемым — этнодонский…
«Требуемый намбер не респондирует! Телефонная коннекция не акцептирована», — объявил автоматически сгенерированный голос программно синтезированного лика рыжеволосой видеофонной секретарши.
Немного разочарованная этим сообщением, настроенным на использование англомака, Татьяна подумала, что он, скорее всего, еще спит, особенно после последней ночи, в течение которой он, хотя и старше ее на девятнадцать лет, занимался любовью до изнеможения (ее), так что она, далеко за полночь, оставила его лежать на (его) кровати, а сама вернулась домой, обессиленная и взволнованная, как юная девушка, и не могла заснуть до первых часов дня, который — впервые за многие годы, как ей казалось, наступал с теплом и надеждой, наползая на улицы, башни, памятники и мосты Консархии… когда ее незаметно и очень ненадолго сморил сон.
Утром она проснулась, открыв глаза, как всегда, уже под третий из пяти шепотов первой степени громкости компьютерного будильника, запрограммированного на четыре уровня пробуждения. К своему удивлению, она чувствовала себя полной энергии и — этого не случалось уже давно — была в неожиданно хорошем настроении, из-за чего в то утро каждая деталь ее однообразной жизни казалась ей обновленной: комната стала светлее и солнечней, жужжание фруктового блендера не вызывало головную боль, она ощущала его как живой ритм, который заставлял ее найти на плеере песню, подходящую под быстрый темп, и оживленно пританцовывать все то время, пока она, задумчивая и улыбающаяся, пила взбитое содержимое.
Тем утром на декоративных растениях у себя в гостиной она обнаружила бутоны цветов и только что проклюнувшиеся листья, чего не замечала уже много лет.
— Ого! — сказала она себе, приятно удивленная: Откуда взялось в голове это прошедшее время?
У Слободана Савина не было проблем с прошедшим временем. Несмотря на то, что он взял за основу мифическую историю, он был полон решимости — вопреки официальной эстетике консархийского оптимизма — создать голограмму по образцам упраздненного особым указом «декадентского искусства» предконсархийских времен. Таким образом, вместо Авгиевых конюшен из классического мифа о подвигах Геракла Савин действовал, основываясь на унылой фотогеничности русла и дна пересохшей реки из консархической современности. В его голографической базе данных были тысячи снимков мертвых рек новой эпохи.
Как и в реальности, в его голографическом комиксе фигурировал всевозможный хлам времени: бюсты забытых воинов, всяческих народных героев, а еще и глав предыдущего государства, включая двух президентов, местного и союзного, руководителя старой федеративной республики, барельефы, пьедесталы и мемориальные доски, посвященные так называемым историческим личностям, срок годности которых истекал при смене правящей партии, затем ржавые груды автоматического оружия, некоторые даже с забытым невыстреленным патроном внутри, затупившиеся клинки афганского и сирийского происхождения, изъеденные временем штыки, пряжки от ремней с разной маркировкой, бинокли с треснутыми стеклами и снаряды, оставшиеся от совсем уже забытых войн… выброшенные в реки вместе со всяким барахлом, которое стихийно копилось по подвалам и чердакам старых домов, а потом выбрасывалось в воду; сломанные автоматы Калашникова, на рукоятках которых можно было разглядеть вырезанные воинственные символы: свастики, пятиконечные звезды, кресты, двуглавые или двухвостые звери; а еще ненужные предметы гражданского обихода: старые швейные машинки «Зингер», керосинки с заплесневелыми фитилями и стеклышками, мутными от набравшейся внутрь воды, старинные чугунные утюги с зубцами на крышке, куда когда-то насыпали раскаленные угли, которые, наполовину зарывшись в ил, были похожи на железных крокодилов, утюги поновее со сгнившими электрическими проводами, треснувшие зеркала и осколки давно разбитых стекол, старые чернильницы с тяжелыми деревянными крышками, ручки с ржавыми перьями, воткнувшиеся в дно реки, школьные доски из деревенских школ с ободранными углами; за ними снова выброшенные военные арсеналы: неразорвавшиеся ручные гранаты, сгнившие древки, на которых уже невозможно было распознать принадлежность совершенно выцветших и разодранных в клочья знамен, и всякие другие предметы, утратившие ценность — изъеденные, раскрошившиеся, проржавевшие и почти полностью уничтоженные от воздействия воды, которая текла над ними и через них в течение многих лет, а также и от действия химикатов, тайно сбрасываемых в воду по ночам, и конечно от солнца, воздействию ярких лучей которого, по мере снижения с годами уровня воды, подвергались эти поломанные и обветшалые следы прежней жизни, личных и коллективных потребностей, жестоких страстей, восторгов и заблуждений…