— Хватит, мой дорогой, — решительно сказала София своему несостоявшемуся любовнику, укладывая совсем уже наэлектризовавшиеся и торчащие в разные стороны волосы на затылке и макушке, и энергично встала, окончательно положив конец вышедшей из-под контроля любовной игре, и оставив совершенно сбитого с толку консархийского Аполлона с двумя активированными пенисами в каждой из своих прекрасно ухоженных и наманикюренных рук.
— Можете идти! — сказала она таким строгим тоном, что они оба деактивировались у Антона одномоментно.
В это время Славен Паканский сосет малину и ежевику с вершины груди «Медвяная роса» Лидии, а она меняет и форму, и фактуру, и цвет своих ягодок, наслаждаясь во вновь обретенной полной конфиденциальности своего кабинета.
— Кукурукукууу!.. — весело кричит Паканский, кукарекая и одновременно напевая мексиканские рефрены, которым вторит удовлетворенный и вызывающий шепот его экзотической возлюбленной:
— … Паломааааа!
— Ай-ай-ай-ааай…! — продолжал он мелодично петь в стиле мексиканских мариачи. — Ай-ай-ай-айййййй. Аййй! Ай! — выкрикивает наконец веселый Консарх и после двух последних тактов сразу замолкает.
Одновременно в кабинете Татьяны Уровой появляется новая голограмма: большое летающее нечто из гофрированной бумаги с длинным хвостом, которое — будто появившись из какого-то романтического прошлого — описывает спирали, сначала паря, потом взлетая, переворачиваясь и снова легко проплывая под потолком просторного кабинета, исполняя при этом легкую музыку, подходящую к лирическому полету разноцветного бумажного змея…
В своей мультимедийной лаборатории Слободан Савин отдыхал от работы над большим ретро-проектом, заказанным ему самим Консархом, срочно создавая, потом запуская воздушного змея, какого в своем детстве делал его отец, и наконец отправляя его голографическим трансфером в кабинет Татьяны, радуясь тому, что она будет наслаждаться его подарком, а вечером будет шептать ему нежности, испытывая серию жгучих оргазмов в его постели…
Однако, к сожалению, никто не увидит эту впечатляющую презентацию, потому что офис шефа кабинета в настоящее время пуст.
Савин не может этого знать, поэтому он наслаждается испытательными полетами своей голограммы с лирическим музыкальным сопровождением, созданным им специально для своей возлюбленной, которая, вот что удивительно, значила для него все больше и больше.
Таким образом, понапрасну летавший дракон исчез, как и появился, никем не замеченный, особенно той, кому предназначалась эта поэтическая иллюзия.
Татьяна Урова возвращается в свой кабинет, но от голографического представления нет ни следа, поэтому она быстро погружается в унылую офисную атмосферу. Измученная, она валится в кресло и остается в этом положении, хотя и знает, что долго отдыхать ей нельзя, что нужно снова закамуфлировать себя и вернуться к своему обычному внешнему виду и дизайну.
— Ты видел этот цирк? — спокойно спрашивает Славен Паканский после активации аудиовидеолинии к своему дому, зафиксировав холодный взгляд на Данииле, завхозе резиденции.
— Я Ваши глаза и Ваши уши, Великий, — с ничего не выражающим лицом ответил Даниил. — Хотите, чтобы я немедленно наказал преступника?
Славен Паканский отвел взгляд от экрана и после недолгого молчания задумчиво и медленно начал отвечать:
— Нуууу…
Даниил молчит и смотрит, не моргая.
— Нет. Все-таки нет! — на этот раз довольно убедительно повторяет Паканский. — Он нужен, — неопределенно говорит он, думая, что не столько риск, сколько самоудовлетворение от измены хотя бы на несколько дней укротит его загульную жену.
В своем кабинете Татьяна Урова активировала на экране функцию зеркала и стала разглядывать себя. Вроде все в порядке. Потом она медленно начинает приближать свое лицо зумом, обнаруживая с помощью огромного монитора то, что она могла бы заметить только при большом увеличении: что возраст, несмотря на все препараты фирмы «Колегнар» из линии «реювенация», которые были доступны ей как человеку, обладающему привилегиями, скрыть уже невозможно, особенно пока еще небольшие складки кожи, появившиеся на длинной и тонкой шее; что есть и другие, все более многочисленные, хотя и едва заметные признаки первого нападения старости.
— Не старости, а возраста! — панически поправляет она собственную мысль. — Нельзя допустить, чтобы это зашло слишком далеко, — говорит она себе, боясь потерять работу, потому что ее «свежая молодость», как говорит Консарх, «это лучшая торговая марка моего кабинета».