Это ее потрясло, но вскоре она собралась и успокоилась. И все же почувствовала пустоту, а в ее глубине — растущее недовольство.
— Кто я? Татьяна или Лидия? — спросила она у самой себя, раскрывая тайну, которую, возможно, не знал и сам Консарх. Во всяком случае, она не была в этом уверена.
Она снова заставила себя успокоиться. И подумала, что она ведь любила себя как Лидию, яркую, экзотическую любовницу, которой на самом деле не существовало; вернее, она существовала как ее собственное творение и иллюзия, созданная для удовольствия Карана Великого, и когда она появилась, она была единственной личностью, которая могла не слушаться, высмеивать и оскорблять абсолютного правителя консархии, даже приказывать ему.
Только это?
И больше ничего?
К сожалению, больше ничего.
Потом звонок по внешней линии, но она решает не включать ее, она и так чувствует усталость и депрессию, то есть то, что обычно наступает после этих голографических сеансов с консархом (в которых нет ничего реального, даже насчет собственных неоднократных оргазмов она не уверена, настоящие они или нет), она начинает переформатирование, возвращаясь к имиджу и, конечно же, к образу Татьяны Уровой, шефа высшего кабинета социально-делового сообщества, созданного вдоль верхнего берега Вардаксиоса. Однако вопрос о ее истинной личности не выходит у нее из головы, кроме того, ее мучает новая мысль: существует ли вообще эта ее истинная личность…
Слободан Савин регистрировал декадентские виды окрестностей и высохших участков русла рек. В отличие от отходов, которые попадали в реки в старые времена, сейчас в окрестные воды сливали жирную и грязную радугу свежесброшенных химикатов, лаков, красок, неиспользованных растворителей, отработанных масел, а по поверхности вод плыли изношенные и рваные ботинки, полуразложившиеся пакеты из экологического пластика, пустые жестянки из старых военных резервов, новая упаковка из больших картонных коробок, их, недавно выброшенных, еще сухих и легких, течение несет на поверхности, неуклюже покачивая на волнах безжизненной воды, в которой уже не оставалось даже лягушек; и затем, как абсурдное доказательство того, что и у отходов есть своя свежесть, даже своя молодость, Савин наблюдал, как они медленно размокали, деформировались и двигались все медленнее и медленнее по течению реки, пока, наконец, превратившись в кашу и отяжелев, они не начали растворяться, разносясь по воде вместе с грязью, гравием, обглоданным кирпичом и полурастворившимся саманом, песком и мусором от старых рухнувших домов, а также с распадающимися скелетами утонувших кошек, безжизненной падалью собак, шкурами забитых овец с намокшей, полуразложившейся, местами еще сохранившей следы крови шерстью, даже застреленными отработавшими свое лошадьми, устлавшими русло реки — все ужасающие останки животных, которых, как можно понять из сказанного, тайком выбрасывали в реки живыми или дохлыми люди из деревень и городов, рядом с которыми воды, ну, хоть с какой-то пользой текли годами, десятилетиями, веками; когда-то прежде очищая поселения от всевозможных производимых ими реальных или объявленных таковыми нечистот, которые сливали или просто выбрасывали в тогда чистые, легкие и прозрачные, а теперь густые, маслянистые, вязкие воды — и которые река, иногда с силой, иногда медленно и апатично, с виду как бы очищаясь, то медленнее, то быстрее, но во всяком случае упорно уносила с собой…
Проснувшись в своей огромной кровати с балдахином, Иннокентиус думает, что это чистая удача, что настало время пасхального поста (Пасха в 2039 году выпадает на 10 апреля и, слава Всевышнему, теперь празднуется в один день во всей христианской части мира), и что на этот духовный долг можно будет сослаться во время тоскливых обедов, на которых как величайшее достижение, кроме идиотских речей его высокопоставленного хозяина, епископа Кентерберийского, подают жареную баранину или английский пудинг, сваренный в кишках, или бог знает каких еще внутренностях, от которых у него крутит желудок.
Как им приходит в голову есть старых сальных овец и кровяную колбасу? Прости меня, Господи, но эти люди будто и не христиане вовсе, — мрачно думал римский pontifex maximus, растянувшись на кровати, на третий день своего официального и братского визита в консархию Лондона и Англии. Если бы не пятисотлетний спор между католической и англиканской церковью и не заключенный всего лет десять тому назад договор примирения, по которому англиканский предстоятель, епископ Кентерберийский, и он были обязаны предпринимать недельные фратернальные визитации не реже одного раза в год.