«И к чему все это?» — подумал римско-сикстинский понти-макс в порыве на этот раз особенно усилившейся утренней злобы, когда эти упрямые англы не имеют ни малейшего намерения сблизиться, не говоря уже о склониться перед старейшей и самой многочисленной церковью в мире, из которой они сами и вышли когда-то?
Тут же перед его внутренним взором появились funghi u focacce, морские улитки и осьминоги на гриле, gnocchi alla sorrentina, порция неаполитанского пирога timballo, risotto alla pescatora, потом pasta e fagioli, большая пицца Margherita и наконец, идеально нарезанный и немаленький кусок tiramisù… Иннокентиус решает встать и пресечь волну ностальгии, накатившую на него с раннего утра, как раз в тот момент, когда загудел обвивавший его правое запястье персональный коммуникатор, на котором появился аскетический лик кардинала Буонависта, шефа папской канцелярии с тошнотворным взглядом сквозь очки без оправы.
— Чего там, Буонависта! — укоризненно, с ярко выраженным неаполитанским акцентом, спрашивает понти-макс, обращаясь к маленькому монитору устройства, обвившего его руку в виде эластичного браслета.
— Слава Иисусу, Ваше Святейшество! — холодно говорит по-латыни с экрана кардинал Джамбаттиста Буонависта, который, кстати, во всех случаях придерживается традиционного этикета, а особенно в свете того, что конклав допустил большую ошибку, что вместо него, ученого, разумного и энергичного традиционалиста с севера полуострова, во время пятого голосования за понти-макса выбрал этого простофилю и лентяя с юга, который больше думает о том, как наполнить брюхо обильной едой и ужасными сладкими винами из родного края, чем о своих церковных обязанностях.
— Слава во веки веков! — неохотно ответил папа, понимая, что не может выскочить из капкана, и ему снова захотелось сменить этого зануду с крысиной мордой, который самим своим самомнением подтверждал, что происходит из бессердечных северных Берлусков, этих бездушных консархий итальянского сапога. Говори, что хотел, потому что хозяева ждут меня с минуты на минуту.
— Извините, Ваше Святейшество, я думал, что у Вас еще есть добрых два часа до первой встречи, так указано в программе, которую мне подтвердили сегодня утром в Кентербери, — лукаво парирует кардинал. Но я буду краток, ведь Ваше время так драгоценно. Вкратце: позвонил наш униатский наместник из консархии Корабля и Прибрежья и пригласил Вас присутствовать на освящении их нового величественного соборного храма. Это было бы вторым посещением этого региона римским понтимаксом, которое имело бы исключительное значение для престижа церкви в этой части…
— Где, храни меня святой Януарий, находится это место?
— На Балканах.
— На Балканах?!
— Да, это соседний полуостров, который пока что не евроассоциирован…
— Ну, ну, нечего тут! — вскричал папа по-неаполитански нараспев, раздраженный дерзостью своего секретаря, который не упускал случая выставить шефа максимально необразованным и, зная, что такой ответ спутает все его планы, тут же добавил: Невозможно!
— Но, Ваше Святейшество, такой визит — в фундаментальных интересах нашей Церкви… Кроме того, посещение будет полезно для Вашей апостольской репутации, — спокойно продолжает кардинал, заранее понимая, что встретит сопротивление со стороны капризного неаполитанца и что и на этот раз ему придется детально объяснять важность папского визита, с идеей которого он его в общих чертах познакомил.
Буонависта понимает, что ему следует настаивать лишь до определенных границ, и не только из-за бурного южного характера Иннокентиуса, но также и потому, что он осознает, что ему не следует подвергать институт понтифика возможной обсервации при тайных коммуникациях сикстинской верхушки, за которыми, как кардинал прекрасно знает, следят все без исключения трансконсархические секретные службы.
— Может быть, — думает Буонависта, — даже те недоделки из Корабля и Прибрежья…
— Впрочем… у вас будет возможность познакомиться с предложением поближе, когда вы вернетесь в Сикстинскую, — дипломатично завершает тему кардинал.
— Буонависта! — патетически воскликнул Иннокентиус, не принимая предложенного умиротворения. — Когда же наконец, Господи, Боже мой, вы, кабинетные кардиналы, поймете, что без Италии я не могу функционировать?! Зачем, ради всего святого, вы посылаете меня сюда? Я здесь страдаю, чувак, пойми! Во мне течет горячая кровь юга и мистралей Средиземноморья!.. Неужели вы еще не поняли, что я римлянин во всех смыслах. Рим — это моя пища. Ладно, еще Неаполь. Они моя духовная и душевная пища. Я, чувак, с трудом выживаю здесь, на этом старом и холодном острове, а ты теперь заставляешь меня отправиться на какой-то недоделанный полуостров…